На простор - Степан Хусейнович Александрович

солнце, и сне­жинки заискрились под его скупыми лучами. К вечеру солнце сделалось огненно-красным, а западный ветер, при­несший вьюгу, сменился на северо-восточный суховей. Все говорило о том, что мороз взялся не на шутку.

Константин Михайлович прочистил тропку от школы до сарая, принес дров. Снег озорно и звонко скрипел у него ногами.

К утру дотянуло ни много ни мало до двадцати девяти градусов мороза. В школу пришли всего трое ребят. Так с четверга для учителя начались на целые десять дней непредусмотренные каникулы. Даже Винокуров не присылала эти дни подводу, будто понимал, что учитель занят ка­кими-то важными и неотложными делами.

Было начало марта 1919 года, но мороз хотел, видно, в последний раз показать свои силу и власть: так взъелся и рас­свирепел, как, бывало, на Беларуси после рождества. Под его грозной и суровой десницей застыло в мол­чании все живое и неживое. Деревня словно вымерла — нигде ни души. Выскочит какой-нибудь хозяин или хозяйка, выне­сет что там ни есть свиньям или подкинет соломы корове и — в избу, а то и на печь. Птицы позабивались где-то по хлевам и гумнам, и лишь изредка подавали озабоченный голос во­робьи.

Константин Михайлович на все эти дни вынужденного прогула обосновался на школьной половине и блаженст­вовал. Писалось ему с переменным, так сказать, успехом. Иногда еле-еле вымучит страницу-другую, а в иной день на­пишет три или четыре страницы. Все зависело от настрое­ния, состояния духа и от чего-то еще, неуловимого и самому ему непонятного.

Он сам растапливал печку, подтаскивал стол к ее тепло­му боку, иногда пек картошку и потчевал Данилу с Юркой, когда те приходили посмотреть, что делает отец. А он расха­живал по комнате, поглядывал в окно, но душою и сердцем был далеко-далеко, в светлой и отошедшей безвозвратно стране детства:

За пояс дзядзька закладае

Сваю сякеру, Таксу кліча,

Кусок аладкі ў нос ей тыча

I вон за дзверы выпускае,

А Костусь з торбаю, з лапатай

Даўно чакае іх за хатай.

Курские соловьи

Незаметно пришла весна и принесла новые тревоги и забо­ты. Надежда вернуться домой, на Беларусь, отпадала на неопределенное время. Из скупых газетных сообщений учитель второй Липовецкой школы знал, что там, на бело­русских полях, после очень короткой мирной передышки хо­зяйничают белополяки. Польские легионеры в марте-апреле 1919 года заняли Сморгонь, Лиду и Барановичи, вели бои за Мозырь, прифронтовым стал Минск. Недавно из Обо­яни были отправлены две маршевые роты: одна на Восточ­ный фронт, против Колчака, вторая — на Западный, в Го­мель, где подняла было голову контрреволюция.

Комиссар Винокуров, правда, с особой тревогой всегда говорил о Южном фронте. Возможно, потому, что этот фронт был нацелен прежде всего на Харьков — Курск — Орел, через которые проходила прямая дорога на Москву. Видно, у комиссара саперного батальона была какая-то своя информация о силах и планах армии Деникина, формиро­вавшейся на Кубани и на юге Украины.

Весною оживали дезертиры. До этого они более или ме­нее тихо отсиживались дома, у жениных юбок, а с теплом, когда каждый куст ночевать пустит, выходили с оружием в руках на промысел: грабили магазины, нападали на обозы с продовольствием и товарами, убивали сельских активистов.

Имели место случаи и более серьезных выступлений против Советской власти. Много было разговоров о воору­женном бунте кулаков, спекулянтов и дезертиров в слободе Михайловка Дмитровского уезда. Бандиты сначала жестоко расправились в слободе с представителями Советской власти, потом разгромили уездный милицейский отряд, посланный на их усмирение, захватили раненого начальника мили­ции и двух красноармейцев и замучили их. Порядок в слободе установился лишь после того, как из Курска прибыли две роты особого назначения.

Неспокойно было и в Обоянском уезде. Особому кава­лерийскому отряду под командой Кузнецова, в который вхо­дило полторы сотни добровольцев, тоже хватило работы вес­ною и летом, когда из Суджанских лесов вылезали на оперативный простор под Рыбинские Буды, Ивню, Пены и дру­гие богатые деревни дезертиры, спекулянты и разный дру­гой сброд, охочий до самогонки и крестьянского добра.

Но «зеленые», как тогда иронически называли дезертиров», боялись Кузнецова. У него в отряде были две пулеметные тачанки. Люди всё опытные, обстрелянные, их командир прошел фронты империалистической войны, штурмовал Зимний.

Константин Михайлович видел однажды Кузнецова в Обояни, когда тот со своим отрядом проезжал в сторону Медвянки. Выглядел красный командир весьма воинственно и колоритно. Высокого роста, могучий в плечах, из-под шапки выбивается черный как смоль чуб, залихватские усы. Ладно пригнанный френч перехвачен широким ремнем, на нем в ко­буре наган, у левого бока сабля. Синие галифе с желтыми кожаными нашивками-леями, блестящие хромовые сапоги со шпорами. А белый жеребец под ним не идет, а пишет. Такой же ловко скроенный и форсистый, как и сам седок...

Тогда же пошли тревожные слухи, будто белогвардейские войска заняли почти всю Украину и вот-вот будут под Бел­городом, от которого рукой подать до Обояни. По Курской губернии, словно в подтверждение этих слухов, прокатилась волна контрреволюционных выступлений — в Рыльском, Дмитровском, Льговском, Фатежском и Суджанском уез­дах. Взбунтовались кулаки в деревнях Долженково и Гахово Обоянского уезда. Тут-то Кузнецов и показал, что умеет не только красоваться в седле, но и смело воевать.

Как ни тревожно было в округе, весенняя страда шла своим чередом. Сеяли пшеницу и ячмень мужики, сеяли и коммунары. Коммун в Обоянском уезде было еще мало, пре­обладали так называемые союзы сельской бедноты — не­большие объединения бывших батраков, засевавших теперь для себя помещичью землю и помогавших друг другу

Сеял и учитель второй Липовецкой школы. Как уже говорилось, при доме, который арендовала волость под шко­лу, был сад и порядочный кусок огорода. По договорен­ности с волостным отделом народного образования Кон­стантин Михайлович принялся засевать огород. Вскопали с Марией Дмитриевной несколько грядок и посеяли морковь, свеклу и лук. Достать лошадь было трудно, поэтому поса­дили под лопату пять ведер картошки. Если останутся здесь, в Липовце, жить и работать,— будет хорошее подспорье, а если поедут летом или осенью домой — пусть кто-то, кто при­дет на их место, пользуется на здоровье.

Мысли о возвращении в родные места весною особенно бередили душу учителю второй Липовецкой. С этими мыс­лями он вставал по утрам, о возвращении на родину думал днем, когда занимался с учениками. Это было как наваждение. Конечно, он и прежде много думал о родных краях, о матери, братьях и сестрах, но такого, как сейчас, когда по всякому поводу и без повода возникали мысли о близких, об их те­перешней жизни,— такого еще не было.

Услышал Константин Михайлович, как заливаются пер­вые