На простор - Степан Хусейнович Александрович

Константин Михайлович хорошо запомнил тот вечер. Яростная метель весь день заглушала стрельбу, доносив­шуюся, казалось, со всех концов города. После полудня, едва перестрелка утихла, он вылез из погреба и пробрался домой. Данила и Юрка бросились отцу на шею, обнимали и знай охали: какая большая выросла у него борода.

Давно всем семейством не сидели за столом. Хотя суп был не сказать чтобы наваристым, но ели все с аппетитом. Теперь можно жить и снова думать о том, как бы весною податься в родные места.

После обеда Константин Михайлович навел бритву и едва успел пройтись по одной щеке, как совсем близко заговорил «максим», ему отозвался второй где-то около Троицкого собора. Пришлось положить детей на пол у печи. Глянул в окно. По улице бежали, разматывая катушку провода, три рослых солдата без погон. Наши...

Пальба в центре города и у моста не смолкала до вечера. Перед тем как наступить темноте, метель еще больше уси­лилась, сливая в безумном танце небо и землю. В белой пелене исчезли строения и деревья, только и различишь кирпичную стену соседнего дома. Снежный вихрь возник у ее основания, внезапно взмыл вверх, поднялся вровень с крышей, скользнул по ней и пропал. Потом такой же вихрь перебежал улицу, взвыл где-то под застрешьем их дома, сыпанул снегом в стены, налетел на деревья... Когда шальной разгул стихии унимался, становились слышны оди­ночные винтовочные выстрелы. Да еще изредка разрывы снарядов, выпущенных белыми по городу, заглушали по­свист метели и отдавались, звоном в стеклах.

Всю ночь Константин Михайлович не спал, ревниво оберегая сон своих близких и задремал только под утро. Да и какой там был сон! Придремнул вполглаза, как заяц под кустом, прислушиваясь к каждому шуму и даже шороху за окном. За два без малого месяца, проведенных в сараюшке и в погребе, он уже привык так чутко спать.

Метель не прекратилась и к утру, зато стрельба в городе утихла совсем, лишь подавали время от времени голос пушки где-то далеко к югу от Обояни, в стороне Ивни или Курасовки, и на востоке, под Бобрышовым, а то и даль­ше — в Верхней Ольшанке.

Ближе к полудню, когда ветер немного переменился и отмяк, Константин Михайлович собрался было пойти в разведку — узнать, что слышно в Обояни. Но Мария Дмитриевна не пустила его. Пошла сама. Заглянула сна­чала к соседке, потом к своей матери. Особых новостей она не принесла. Новость была только одна: Обоянь взяла Красная Армия, в городке встал на отдых латышский стрел­ковый полк.

2 декабря 1919 года начали работать советские учреж­дения: военный комиссариат, уездный ревком. При ревкоме были открыты отделы: продовольственный, земельный, социального обеспечения, народного образования. Еще че­рез несколько дней были организованы финансовый отдел и здравоохранения.

Пришла как-то Мария Дмитриевна, заплаканная и взволнованная, с базара, жалуется на дороговизну, а Константин Михайлович недоверчиво грозит ей пальцем:

— Ты не это, Маруся, хотела сказать...

Жена:

— Висит объявление, чтобы все бывшие офицеры прошли в трехдневный срок медицинскую комиссию.

— Что ж плакать, дорогая? Рано или поздно, а комис­сии мне не миновать... Пойду в Красную Армию, тут уж и Деникину, и Колчаку, и Пилсудскому крышка. Пред­ставляешь, войне конец и мы едем домой... Разве только не возьмут меня.

Константин Михайлович угадал: медкомиссию он не прошел. Прямо из военкомата направился в отдел народ­ного образования, чтобы встать там на учет.

В холодной монастырской хоромине застал делопроиз­водителя Елену Семеновну. Она, как всегда, была на своем месте. Как всегда, на буржуйке кипел, позвякивая крышкой, медный чайник, а сама Елена Семеновна бойко строчила на допотопной машинке — печатала какой-то отчет. Все здесь было по-прежнему, как будто в Обомни и не хозяйнчали два месяца деникинцы.

Елена Семеновна встретила посетителя радостно, зарегистрировала, спросила, где он хотел бы работать в новом учебном году, угостили чаем, заваренным на мяте и каких-то еще травах. На прощание скатала, что через три дня можно будет получить хлебные карточки. К тому времени будет также известно, где есть вакансии.

Вроде бы ничего она такого не сказала, а Константин Михайлович шел домой окрыленным. Может быть, его приятно удивила и обрадовала сама атмосфера делови­тости и какой-то особой уверенности, ощущавшаяся в сло­вах и поведении Елены Семеновны. Во всяком случае, сей­час, после посещения отдела, хотелось верить, что со дня на день ученики пойдут в школу.

Еще издали он увидел в окне свое семейство: в центре Мария Дмитриевна, слева Данилка, справа Юрка. Мальчики что-то говорят, тычут в стекло пальцами, смеются. Кон­стантин Михайлович в ответ помахал им шапкой.

— Ну, что с комиссией? — озабоченно спросила жена.

— Прошел регистрацию в отделе народного образо­вания,— успокоил ее Константин Михайлович,— и есть на­дежда получить назначение в Рудовец...

Через несколько дней он получил хлебные карточки и узнал, что занятия предполагается начать после 15 де­кабря. В Липовец возвращаться не придется, там будет по-прежнему работать Мулеван, а вторая Липовецкая уп­раздняется. На одну деревню при недостаче учителей две школы — слишком большая роскошь. Тем более что в дом, который арендовали под школу, вернулась хозяйка с деть­ми.

Начало занятий откладывалось по множеству причин. Не хватало помещений, некоторые школы нуждались в ре­монте, не было ни дров, ни керосина, ни учебников, ни бумаги. А тут еще в дополнение ко всем бедам нака­тился на Курщину тиф. Страшная болезнь косила направо и налево, солдат и мирных жителей, мужчин и женщин, старых и молодых, брала свою дань в городе и в деревне. Не хватало врачей, негде было размещать тифозные лаза­реты, нечем было кормить больных.

Но несчастье несчастьем, а детей-то учить надо. В уезд­ных и волостных ревкомах воевали с бандитами, с сыпня­ком, отправляли рожь и пшеницу на фронт и в Москву, посы­лали людей на заготовку дров в Суджанекие леса, однако не забывали и о школе, готовились в самое ближайшее время начать занятия.

Единственное, что радовало, это успехи Красной Армии. За какие-нибудь две недели фронт откатился далеко на юг, бои шли уже где-то под Харьковом и по ту сторону Сум. Отборные войска генерала Май-Маевского откатывались под ударами красноармейцев. Как никогда прежде, вери­лось, что война скоро закончится и можно будет наконец вернуться в отчий край, на родные поля.

А пока стояла нелегкая задача — перезимовать. Умуд­риться перезимовать так, чтобы никто из семьи не подхва­тил сыпняка, попасть в такую школу, чтобы была недалеко от уездного центра или хотя бы у бойкой дороги, чтобы нашелся