На простор - Степан Хусейнович Александрович

человек. Кто в Красную Армию подался, а кто и с белыми сбежал. И такие нашлись. Выбирай для жены любую школу в Бобрышовской или Ольшанской волостях, где есть вакансия. Катово, Карташовка, Яковлевка... В Яковлевке помещичья усадьба отошла под школу. Там в самый раз поселиться учителю с семьей...

Спустя час-другой из Обояни через Стрелецкое и Рудовец выступил в Бобрышово продотряд на шести парокон­ных повозках. На предпоследней лежал, прикрыв ноги соломой, Константин Михайлович. Он собирался заскочить в Рудовец и ехать дальше в Бобрышово, чтобы побывать в школе и познакомиться с тамошним начальством.

Два дня новый инструктор (или инспектор — эти поня­тия еще не установились) делал обход школ в Бобрышов­ской и Ольшанской волостях. Где на подводе, где пешком он посетил почти половину школ своей зоны. По списку зна­чилось двадцать — в восьми из них побывал Константин Михайлович. Встречали его по-разному: кто дружески, кто безразлично, а кто и просто враждебно, как, скажем, учитель Тубольцев из Наголенской школы. Это инструктора не смущало: учителя тоже живые люди, у каждого из них свои заботы, свой характер.

Огорчало школьного инструктора Мицкевича другое. Помещения школ доведены, как говорится, до ручки. В одних течет крыша, в других прогнили полы, в третьих надо перекладывать печи — в каждой школе своя беда. Не хватало всего: перво-наперво дров, потом — столов и парт, мало было завезено в губернию новых учебников, совсем не было тетрадей, бумаги, карандашей и чернил. Волостные испол­комы входили в нужды школ, выделяли деньги, сулили подкинуть дров, в самое кратчайшее время организовать ремонт. Но у волостного руководства и комитетов бедноты было по горло более важных и более неотложных дел, чем школьные. Фронт требовал людей и хлеба, Москва и Курск тоже требовали людей и хлеба, а впридачу еще и дров для города, для паровозов и больниц. А тут и сыпняк по всей губернии собирал все бо́льшую и бо́льшую дань. Чтобы задержать его губительное шествие, тоже нужны были люди, хлеб и дрова. Здесь и там показывали свои волчьи зубы бандиты и дезертиры. Иначе говоря, волостное начальство было на ногах не только днем, но и ночью. Константин Михайлович понял, что особой помощи от него не дождется, надо рассчитывать на собственные силы.

Только на третий день он собрался в Яковлевку, с ко­торой связывал свои личные надежды. Школа там, как и говорил Васильев, помещалась в доме-дворце помещика Самбурского. При господском доме были сад, огород — все это закреплено за школой. А учителя в школе нет: сбе­жал. Даже не сбежал, а просто подался в попы. Повторилась история Мулевана с той разницей, что липовецкий учитель все-таки устоял перед искушением. А тут приехали мужики из-под Рыльска, насулили не только хлеба, но и булок с мас­лом, и голодный учитель променял свой паек на поповские заработки. Деревня там богатая, люди рождаются и уми­рают, изредка, несмотря на войну, даже женятся, а поп удрал с деникинцами. Чтобы уломать учителя, хитрые те мужики привезли с собою пару бутылок, копченый окорок и вяленых колбас, для будущей попадьи прихватили отрез шелка на платье, а детям — кулек конфет.

Переночевав в Катово, Константин Михайлович пешком пустился в дорогу. В поле хозяйничал ветер. Он то дул в спи­ну, то вдруг менял направление и налетал уже сбоку, то сыпал колючим снегом прямо в лицо, в глаза. Да и морозе за уши, за нос щиплет, дай боже!

Идти было трудно. Дорога — смерзшиеся комья и глу­бокие колеи. Снегу мало, ветер давно согнал его в лощины. Местами земля покрыта льдом — ноги разъезжаются, скользят.

Скоро весна. Надо бы, на добрый лад, собираться домой, готовиться в дорогу, а он, смотрите, тащится в Яковлевку, на новое место. Так складывается жизнь, ничего тут не поделаешь. Все идет к тому, что не так долго уже ожидать, но пока приходится жить тут, на курской земле.

Может, все так складывается из-за того, что написано у него мало? С пустыми руками, без новых работ показы­ваться в родных краях после такой долгой разлуки? Нет, не с руки. Если б он, скажем, воевал все это время, тогда другой разговор, уважительная причина. Но проклятая хворь не позволяла взять винтовку, пойти воевать с белыми, вынуждала томиться в четырех школьных стенах.

А что, собственно, мешало ему писать? Какие были запреты? Просто возникали такие обстоятельства, что не было ни настроения, ни условий для творческой работы. Бессонными ночами он думал о неоконченном «Сымоне-музыке», вынашивал мысленно очередные главы «Новай зямлі», разрабатывал сюжеты, шлифовал отдельные места и строфы. Давно вынашивал и роман. Он же когда-то обе­щал Янке Купале написать белорусский роман. О путях учи­теля в жизнь, в революцию — о самом знакомом ему и близ­ком, пережитом самолично.

«Янко, браток мой милый, друже дорогой! Как ты там живешь? Видно, тебе тоже, как и мне, несладко. Да и кому может быть хорошо, когда на свете полыхает война? А Бе­ларусь, как известно, не обходит ни одна война. Какой-то военный полигон Европы... Через белорусские поля и леса, города, местечки и деревни шли когда-то шведы, потом Наполеон, в недавнюю войну — немцы. Теперь топчут белорусскую землю белополяки. Гибнут люди, горят двор­цы, школы, книжные собрания, растут только курганы да могилы. Такова уж испокон веков судьба белорусской земли.

А нам с тобою, дорогой Янка, судьбою суждено жить на этой многострадальной земле, славить ее работящий на­род. Как здорово было бы нам встретиться в эту трудную пору, наговориться вволю, обсудить все житейские и лите­ратурные проблемы. А их столько накопилось за пять лет военного безвременья. Конечно, проблемы всё сложные и нелегкие, не нам с тобою их разрешать, с ними разберутся народ и время, но и нам нельзя стоять в стороне, и нам нужно сказать свое слово, внести свою лепту в общее дело. Потому так хочется поговорить, посоветоваться с тобой, услышать, как ты смотришь на события, узнать твои взгляды и оценки. Хочется прочесть тебе свои новые стихотворения, отрывки из «Сымона-музыкі», услышать твои поэтические строки. Я понимаю, что и тебе нелегко писалось, но если что и написано, то от души, открыто, без фальши, без оглядки на то, что кто-то там скажет, понравится кому-то или нет...

Помнишь, я посылал тебе в Смоленск летом 1918 года письмо. Получил ли ты его? Возможно, и не получил, потому что никакого ответа от тебя, брате мой дорогой, не было. А может, и получил, и даже написал мне, а твое письмо просто не дошло. В это