На простор - Степан Хусейнович Александрович

дела и дома, и на мельнице. Председа­тель же комбеда боялся, что инструктор завтра придет и, если увидит, что дело не сдвинулось с места, напишет ра­порт. Тогда уж беды не оберешься, тем более что и лист стекла он сбыл, а Шкурченко тут же где-то приспособил его к делу. Хитрый и смекалистый Моряк (не зря самую легкую и хлебную должность в деревне он прибрал к рукам), забирая вечером стекло, увидел краску, и у него созрел план, как заграбастать хоть одну банку.

— Или даешь банку, или буду работать не три, а два дня,— заявил он тоном, не терпящим возражений.

— А кто мне отремонтирует школу?

— Пусть об этом думает товарищ инструктор, пусть у него об этом голова болит... Слушай дальше! Если при­дется учителя накормить, я за это берусь. За мной два обеда, кормлю, известно, и тебя, Дмитрий Матвеевич. Но одна банка моя. И вся проблема!

— Режешь, Василий, без ножа, словно я тебе в горшок наблевал.

Как бы там ни было, а Шкурченко после обеда, окры­ленный тем, что все у него идет по плану, а краска, считай, уже в кармане, работал с подъемом и пребывал в хорошем настроении. Насвистывая все ту же мелодию «Выхожу один я на дорогу», он ловко и уверенно резал стекло, вставлял в раму, а Константин Михайлович крепил его в пазах мел­кими гвоздочками, которые догадался взять из дому Шкурченко.

В целом инспектор был доволен этим днем: поставили не только три окна, но еще и перенесли из сеней дверь. Она не очень-то подходила по размеру, и пришлось набить на косяк планку, чтобы дверь плотно закрывалась.

Шкурченко уже собирал инструменты, когда председа­тель комбеда пригнал перед собою школьного сторожа Афоньку и показал ему:

— Видишь, три окна вставлены и дверь? Отвечаешь мне за них головой. Понял? Нет? А за что тебе Советская власть деньги и хлебный паек дает?

— Хоть одно доброе дело сделал сегодня наш предсе­датель,— усмехнулся Шкурченко.

Спустя два дня Константин Михайлович по дороге из Больших Крюков в Обоянь заглянул в Яковлевку и, разумеется, направился прямо в школу.

— Смотри, Бекеша пошла,— услышал он реплику ка­кой-то молодки в свой адрес.

То, что увидел инструктор в школе, отнюдь не обрадо­вало его. Шкурченко работал, видимо, только вчера и то не весь день. Только и было сделано, что поставлены еще два окна и одна дверь. Всего-то! Причем в одном окне вместо стекла вставлена фанера. Двух листов стекла не хватило на два окна. Вот черти!

Константин Михайлович в гневе пошел к Борисову, хо­телось поговорить с ним серьезно, взять, что называется, за грудки. Только миновал хату Шкурченко, как вдруг навстречу Афонька.

— Вы, товарищ начальник, к Мигуну? — За глаза школьный сторож никогда не называл председателя комбе­да по фамилии.— Нет его, вызвали в Обоянь. И Моряка нет, он повез гарнцевый сбор в Клейнмихелево.

— Нет так нет,— махнул рукой Константин Михайло­вич и добавил: — Вы, Афанасий Андреевич, присматривай­те хорошенько за школой. На той неделе начинаем занятия.

— Да уж смотрю, смотрю! Два раза ночевал там. Будь оно неладно!

Инструктор после разговора с хромым Афонькой по­вернул в сторону водяной мельницы и вышел на дорогу, ве­дущую на Рудовец и Обоянь. Дождь со снегом хлестал его в спину, подгонял. Он поднял воротник бекешы, втянул голову в плечи, прибавил шагу...

Назавтра в уездном отделе народного образования проходило совещание — школьные инструкторы отчитыва­лись о том, как идут занятия. В Ольшанской и Бобрышовской волостях дела обстояли не худшим образом: не рабо­тали всего две школы.

— Через неделю-другую будут работать все,— закончил выступление Константин Михайлович.— Учительница Троицкой школы вернулась из тифозного барака, но ей несколько дней надо побыть дома, набраться сил. В Яковлевке тоже начнем занятия, но ремонт помещичьего дома, отданного под школу, идет со скрипом, еле-еле. Я говорил уже об этом заведующему отделом.

— Какие вопросы есть к товарищу Мицкевичу? — спросил Васильев,— Нет вопросов? Тогда у меня вопрос к Елене Семеновне. Сколько у нас осталось ситца?

— Шестьдесят пять аршин.

— Пятнадцать аршин, пожалуйста, выдайте Мицкевичу на ремонт школы в Яковлевке.

Лето 1920 года

Председатель комбеда, возможно, недослышал, а мо­жет, и с умыслом пустил по Яковлевке слух, будто Бекеша дает за ремонт школы целых пятьдесят аршин ситца. Бори­сов изо всех сил старался поднять авторитет школьного инструктора Мицкевича, мол, тот все может достать: стекло, краску, гвозди и даже ситец, не говоря уже про соль, ма­хорку и мыло.

Теперь Константина Михайловича довольно предупре­дительно встречали в деревне, мужчины снимали перед ним шапки, как перед настоящим начальником, останавлива­лись поговорить, поинтересоваться, что слышно на свете. Однажды его перенял сам Семен Васильев — старый груз­ный мужик с седою бородой и слезящимися глазами, самый крепкий хозяин в Яковлевке: у него были крупорушка и ветряная мельница. Его занимал вопрос: не знает ли «това­рищ инструктор» охотника поменять ситец на муку или крупу? Получив отрицательный ответ, старик пробормотал что-то в том смысле, что хлеб-де и сейчас в цене, а со временем станет еще дороже...

Другой зажиточный хозяин, кузнец Степан Васильев, по прозвищу Мамай, заглянул в школу сам и спросил, не надо ли выковать какую-нибудь щеколду или засов. Константин Михайлович сказал, что заказы, конечно, есть, но рассчитываться он будет только деньгами. Мамай со­гласился сделать дверцы для печек и починить сами печки. Хочешь не хочешь, пришлось ему отмерять пять аршин ситца. Остальные десять аршин достались Шкурченко, который довел все по части столярки до конца. Иными сло­вами, ситец помог отремонтировать школу в Яковлевке.

21 марта начались занятия. Несколько дней уроки давал Константин Михайлович, а потом приехала Мария Дмит­риевна.

Привез ее с детьми и со всем небогатым домашним скарбом еще один Васильев, по прозвищу Судьба. Яковлевка на добрую половину состояла из Васильевых, и, возможно, поэтому каждый, помимо фамилии, имел еще и уличную кличку. Степан Трофимович, человек простой и поклади­стый, получил свое безобидное прозвище за то, что безро­потно принимал любые жизненные повороты, объясняя их одними и теми же словами: «Что поделаешь, судьба».

Мария Дмитриевна приехала пополудни. Константина Михайловича дома не было: закончив уроки, пошел в Пселец, где заболел учитель,— надо было найти ему за­мену.

Степан Судьба, высокий, в длинном черном полушуб­ке с полотняными заплатами, сначала перенес на крыльцо через лужи Данилу и Юрку, а затем и узлы с постельным бельем. Плетеную корзину с посудой и кухонной утварью отволок прямо в комнатку, приготовленную