На простор - Степан Хусейнович Александрович

class="p">— Посмотрим, завтра я сам приду. Если не начнется ремонт школы, так и доложу в уезде: Борисов в Яковлевке срывает мероприятие Советской власти. И напишу еще соответствующий рапорт.

— Нет-нет, рапорт писать не нужно.— Почему-то слово «рапорт» особенно напугало Борисова.— Мы свои люди, не надо рапорта...

Константин Михайлович переночевал в Рудовце, чуть свет прибежал в Яковлевку и прямо в школу. В пустом зда­нии кто-то вполголоса, но бодро напевал «Выхожу один я на дорогу», слышно было, как где-то весело шорхает ру­банок.

В круглом зале с расписанным в восточном стиле потол­ком, где помещались классы, о чем свидетельствовали три уцелевшие парты, орудовал рубанком высокий человек средних лет с маленькими усиками и вообще интеллигент­ным видом. Он подгонял уцелевшие рамы, чтобы застеклить три больших окна в зале, который, конечно же, снова станет классной комнатой. Высокий с располагающей улыбкой поздоровался:

— Мицкевич? Я сразу догадался, что вы и есть школь­ный инструктор. Очень, очень рад познакомиться. Перед вами Шкурченко, по кличке Моряк. Это мой батя служил когда-то матросом на царской яхте, возил раз-другой Алек­сандра ІІІ в Кронштадт... Сам я артиллерист, всю войну про­трубил в зенитной батарее, стрелял по немецким аэропла­нам... Теперь собираю гарнцевый сбор на мельнице. Но люди мелют мало, нечего весною молоть,— так председа­тель комбеда упросил вставить в школе окна. Я не мог от­казать, да и с вами хотел повидаться... У меня в доме два школяра.

— Ну так принимайте помощника!

Константин Михайлович снял бекешу и принялся за дело. Вскоре пришел сам председатель комбеда и торжественно вопросил:

— Ну, инструктор, идет работа?

— Идет, да не так, как хотелось бы. Вы обещали прислать трех человек, а работает один.

— Как один? Вот Шкурченко, вы да я — нас трое,..

— Реально работает один. А этого мало...

Тем временем распогодилось, сквозь тучи пробилось высокое уже мартовское солнце и по-настоящему пригрело. Где-то в саду весело затенькали синички, подали голос жаворонки, в кронах дубов устроили шумную возню во­роны. Весна, а школа в Яковлевке еще не работает. Кон­стантин Михайлович снял зимнюю шапку, озабоченно потер затылок, подставив солнцу лысину.

— Как вы посмотрите, товарищ Мицкевич и товарищ председатель, если я приглашу вас к себе на обед? — ска­зал Шкурченко, когда рамы были подогнаны и не раз примеряны.— А потом возьмем у Ивана Васильева стеклорез и начнем вставлять стекла.

Василий Шкурченко жил недалеко от барского дома, через дорогу. Внешне его изба ничем не выделялась среди других, была такой же приземистой, с маленькими окошка­ми. Но стоило войти в горницу, как сразу бросился в глаза достаток и еще то, что хозяйка здесь любит чистоту и по­рядок. Слева стояли две деревянные кровати, застланные домашней работы, со вкусом вытканными покрывалами. На каждой красовалась гора белоснежных подушек. Пест­рая, тоже домотканая дорожка вела от порога к невысоко­му шкафчику со стеклянными дверцами, на нем с достоин­ством возвышался натертый до блеска пузатый самовар. В красном углу в деревянной кадке рос высокий и разве­систый фикус. Он заслонял образа в обрамлении вышитых рушников и край стола, на котором лежали две стопки книг, что было редкостью для крестьянской хаты. Если же учесть, что вместо традиционной скамьи у стола и вдоль стены стояли пусть и самодельные стулья, а на стене тикал будильник, то становилось ясно: Василий Шкурченко и его супруга вкусили городской жизни и перенесли ее навыки в это свое деревенское жилье.

Марина Петровна! — позвал хозяин жену.— При­нимай гостей!

Из другой двери, что вела, видимо, на кухню, ступила в горницу красивая чернявая молодица лет тридцати пяти.

Минут через десять на столе перед каждым стояла мис­ка наваристого крупяного супа с изрядным куском мяса, потом появились пышные блины с выжаренными шкварка­ми и сметаной и вдобавок стакан парного молока. Так обильно и вкусно скромный учитель давненько не едал. Должно быть, гарнцевый сбор — выгодное дело, хоть и ред­ко, казалось бы, приходили в движение крылья ветряка.

После обеда зашли к Борисову, в сенях у котороги стояло стекло. Когда подходили к подворью, из хаты выскочила жена председателя комбеда — неопределен­ных лет женщина в замусоленной юбке и темно-малиновой безрукавке, явно сшитой из какой-то дорогой ткани, рекви­зированной мужем в доме Самбурских.

— Где ты таскаешься, чтоб твои кости собаки таска­ли? — набросилась жена на Борисова.— Забыл, что у тебя есть дети, которых надо одевать и кормить?

Председатель знаками показывал жене, что с ним не только Василий Шкурченко, но и посторонний человек, начальник, однако женщина воинственно наступала на Борисова, готовая, казалось, вот-вот пустить в ход кулаки.

— Пускай человек тоже знает, какой из тебя отец и хозяин, раз у тебя нет на столе куска хлеба, раз дети твои сидят в избе босые и раздетые да еще голодные в придачу!

Тут как по команде на пороге показались три малень­кие девочки. Все три плакали в голос, причем чем дитя меньше — тем громче был плач. Пока кричала и бранилась жена, Борисов еще выдерживал марку, перебрасывал труб­ку в зубах, поправлял на шее шарф, но когда заголосили дети, он вдруг переменился, ссутулился, виновато замор­гал, вот-вот заплачет. Однако нашел в себе силы и мужество, чтобы прикрикнуть на детей:

— Брысь в дом, поросята, и на печь!

Жена продолжала орать на одной ноте, клясть мужа, но тот ответил спокойно:

— Язык, моя дорогая, у тебя ходит гладко, да языком твоим топора не наточишь.

Потом Борисов вошел в сени и через порог подал на­ружу по листу стекла, один лист взял и сам. Правда, Кон­стантин Михайлович заметил, что в сенях, настолько за­ставленных всякими ушатами и кадушками, что сам черт ногу сломит, осталось всего два листа стекла вместо трех. Но спросить у председателя, когда тот пребывал под огнем тяжелой артиллерии, было неловко. Константин Михайлович не знал и не догадывался, что вся эта сцена с детьми была задумана Борисовым именно для того, чтобы оглушить его, школьного инструктора, и отвести внимание. Потому что один лист стекла он еще в первый день, едва заполучив, отдал Шкурченко в обмен на полмешка картошки и три фунта крупы. Выговорив, правда, условие, что Моряк в придачу к картошке и крупе три дня будет ремонтировать школу.

Не знал школьный инструктор Мицкевич, что, обеда» у Шкурченко, он жертвовал еще и банкой краски. Накануне Борисов в страхе перед посуленным ему инструктором ре. портом начальству слезно упросил Моряка прийти ремонтировать школу. Шкурченко сперва дал согласие, но потом уперся: у него, мол,