На простор - Степан Хусейнович Александрович

Константин Михайлович вынужден был закрыть глаза на такие убогие плоды деятельности кооператива. Если бы сад остался вообще неогороженным, пропал бы ни за понюшку табаку огород, пропали бы зря их труды. А время не то, чтобы швыряться такими кусками. На огород была единственная надежда. На нем и сосредоточились все за­боты. Счастье, что вода в озерце стояла высоко, что солнце не могло его высушить,— наверное, со дна били ключи. В об­щем, знай поливай. И с утра пораньше, и вечером. Только огород мог их спасти.

Курская губерния без огня горела. В северных уездах озимь еще кое-как шла в рост, там хоть кое-какие дожди выпали, а в южных, в том числе и в Обоянском, озимые хле­ба местами пожелтели без поры. Первый дождь здесь про­шел 11 июня. Люди и давай сеять яровые, сажать картошку. Погибла озимая пшеница, так, может, ячмень и овес уродят. Но и на яровые надежда была плоха: очередной дождь над Обоянью выпал только через месяц — 9 июля. Прибли­жалось время жатвы, а в некоторых деревнях жать было нечего: озимые сгорели, а яровые не взошли. А фронт и го­рода требовали хлеба, чем-то надо было выполнять прод­разверстку. Стояла и еще одна важная и ответственная задача: надо было организовать сев озимых. В Обоянском уезде не хватало половины семян на озимый клин. Была создана специальная посевная комиссия, в обязанности которой входило взять на учет каждое зернышко нынешнего урожая и помочь каждому хозяину отсеяться.

Иначе говоря, положение в губернии было не просто трудным, а критическим. Даже хлебный паек служащим не выдавали уже третий месяц.

Поэтому в планах Константина Михайловича огород занимал особо важное место. Расчет был такой: в начале или в конце сентября они продадут весь урожай с огорода, купят за вырученные деньги лошадь с телегой и, если ничто не помешает, своим ходом двинутся через Брянск и Гомель на Минск. Правда, в этом варианте было одно уязвимое место: дорога, известно, немалая, но хуже всего то, что брянские леса кишели бандитами и разным сбродом.

Существовал и второй вариант. Если не удастся осенью выбраться на Беларусь, то огород при нынешнем неурожае поможет им перезимовать в Яковлевке. Свои картошка, капуста, свекла, огурцы — это уже кое-что значит. Они заменят хлеб. А весною поездом поедут в Минск через Москву. Больше вариантов не было.

Мария Дмитриевна уже все лето не печет своего хлеба. Блины да лепешки — не лучшая замена. Константин Михайлович покупает хлеб в Обояни на базаре только для Данилки и Юрки.

Но мысль о близком возвращении на родину окры­ляла, придавала сил и энергии, заставляла что-то делать, поднимала дух. Летний день долог. Константин Михайло­вич поднимался вместе с солнцем, поливал огород и от­правлялся посмотреть, как ремонтируются та или иная шко­ла, а под вечер неизменно бывал дома, снова поливал грядки. Даже ночью не забывал про свой огород, вставал глянуть, не забрела ли чья-нибудь лошадь или корова в капусту. От здешней публики всего можно было ожи­дать. Извечную ненависть к помещичьей усадьбе люди вопреки, может быть, своей воле переносили теперь на тех, кто жил в барском доме.

И богатые мужики, а тем более бедные крестьяне счи­тали, что Советская власть отдала им не только помещичью землю, но и все, что принадлежало когда-то помещикам: постройки и все, что осталось в постройках, скот, не говоря уже про лес, сад или какие-то насаждения, дубы и липки, росшие вокруг сада. В деревне действовал один-единственный принцип: долой бар, дели барскую собственность! В духе этого принципа поступали все, начиная от богатея Семена Сусла, кончая подпоясывавшимся конским путом Степаном Судьбой.

Яковлевка стояла в стороне от больших дорог, сюда не то что из Обояни, но и из волости редко кто заглядывал. Единственным представителем власти был здесь председа­тель комбеда Борисов, с которым никто не считался. Понятия «общественная собственность» в деревне еще было и оно даже не формировалось.

Поэтому за первый год «свободы» растащили усадьбу зажиточного крестьянина Овчарова, купившего когда-то изрядный кус земли у Самбурского и построившего просторную избу. Кулак Овчаров смекнул, что ему нечего ждать добра от новой власти, да и насолил он тут многим. Только успел он уехать, как избу размели на дрова. Что не сгорело в мужицких печах — попало на обоянский рынок. Остался один фундамент. Такая же судьба постигла усадьбу матери известного художника Константина Трутовского.

Усадьба Самбурских держалась дольше благодаря тому, что одну зиму здесь жила еще старуха-помещица, а потом учились дети. Люди тащили, что плохо лежало, все лето пасли лошадей и коров в барском саду и огороде, рубили дрова в лесу, но дом не трогали. Когда пришли деникинцы, многие передрожали, забившись в норы, но никто им и пальцем не погрозил, не напомнил про усадьбы Овчарова и Трутовского. Деникинцев турнули в шею, бывший учитель подался в попы, и барский дом опустел. Вот тогда и нача­лось! Одни потрошили помещичью мебель, сдирали обивку, другие выламывали окна и печные дверцы, третьи валили дубки вокруг сада. Все — кто больше, кто меньше — грели руки на панском добре.

И вдруг в имении пана Самбурского объявился новый хозяин: там обосновался учитель и наложил руку на бар­ское имущество. Этот Бекеша говорит, будто бы все при­надлежит школе. Так ему кто-то и поверил! Он со своею школой многим стал поперек горла. Сколько сорвал или нарушил планов этот лысый дядька в военном — один бог знает. Как-то он говорил Шкурченко, что отремонтирует школу, приведет все в порядок и поедет домой, на Бела­русь. Пускай не рассказывает сказок: его и колом не выго­нишь из Яковлевки. Раз огораживает сад, засеял огород, значит, собирается осесть тут надолго. Это уж точно! Чем ему плохо? Теперь многие бегут из города, а этот, ишь ты, осел в таком благодатном месте. Смотри, за своих стоит, Марысе-беженке сход не дал земли посеять просо и кар­тошку, а учитель — на тебе делянку в барском саду. Ох, хитер этот Бекеша!

О том, что думают о них в деревне, Мицкевичи сперва узнали от Марыси-беженки. Она жила напротив школы и часто забегала попросить что-нибудь взаймы, а то и просто отвести душу. Ну не диво ли: учитель, образованный человек, а слова у него всё простые, белорус­ские. Поговорит Марыся с Константином Михайловичем — и веселее на сердце, словно в родной деревне побывала. Как хорошо, что свой человек, белорус поселился в школе. Этот учитель выхлопотал им, беженцам, паек. Сколько там