На простор - Степан Хусейнович Александрович

подвижной муж­чина, служащий Наркомпроса Белоруссии. Денищик при­ехал дней десять тому назад, привез пропуска на право въезда в Минск, деньги на дорогу, необходимые докумен­ты, отношения и справки.

Помимо этих основных пассажиров готовятся в дорогу еще две живые души. В стороне от прохода на веранде стоит ящик-клетка с дверцей, в ней поедут в Минск еще две пассажирки — козы. Высказывалось предложение продать коз или даже сделать им чик-чирик — будет, мол, хорошее подкрепление к сухому пайку, состоящему из чечевицы и вяленой тарани. Но учитель с женой встали на дыбы:

— Что мы скажем детям? Да и вообще — так поступить с кормилицами нашими! Боже упаси! Не берите грех на душу!

По-настоящему подготовка к переезду началась 20 фев­раля 1921 года, когда из Минска, из Народного комиссариа­та просвещения Белоруссии, в адрес уездного и губерн­ского отделов народного образования поступило отноше­ние с просьбой не чинить препятствий школьному инструк­тору Константину Михайловичу в выезде на родину. Но по­могла, видимо, только телеграмма в Москву. Новый школь­ный инструктор Дмитриев, занявший место Константина Михайловича, показал ему копию телеграммы из Минска от 19 февраля 1921 года:

           «Москва. Наркомпросу Луначарскому

Убедительная просьба телеграфно предписать Обоянскому Курской губернии уотнаробразу немедленно отко­мандировать в распоряжение Наркомпроса Белоруссии школьного инструктора Константина Мицкевича, псевдоним Якуб Колас, одного из лучших белоруссих писателей. Все просьбы до сих пор безрезультатны. Белорусская Республика вправе желать, чтобы ее поэты вернулись к ней посвятить себя своему призванию.

           Замнаркомпросбел».

Также из Минска за подписью самого Язепа Адамовича было послано отношение на имя начальника станции Клейнмихелево, чтобы выделили для переезда оборудованную теплушку.

Как на беду, зима не сдавалась, бушевали снежные метели, позамело дороги — ни проехать, ни пройти. А тут еще и сам Константин Михайлович, мотаясь в Обоянь и Курск, оформляя все нужные и ненужные бумаги, простудился и слег. Поэтому переезд по договоренности с Мин­ском пришлось отложить на середину апреля.

Труднее всего было выхлопотать вагон. Железнодорожное хозяйство за годы войны в самом деле было добито до ручки: не хватало паровозов, еще хуже обстояло дело с вагонами. Поговорив с начальником станции Клейнмихелево Московско-Курско-Харьковско-Севастопольской железной дороги, как она официально называлась, и не по­лучив определенного ответа, Константин Михайлович сроч­но написал слезное письмо шурину в Клязьму: помогай, бра­те, не то...

Последние два месяца в Яковлевке жили одной картош­кой. Бульба утром, бульба на обед, бульба вечером. Детям с козьим молоком, сами с солью и луком. Все из одежды и обуви, что можно было променять, давно променяли на хлеб и крупу. Даже Данилка с Юркой уже месяца полтора не видели хлеба. Если бы не свое молоко, детям пришлось бы круто. А так затирка на молоке, крупяной суп с моло­ком, бульба с молоком...

Хуже всего, что и картошка была на исходе. В яме под кухней оставалось еще корзины две, от силы три. Правда, свеклы было больше, но бурак бульбу не заменит.

Собственно говоря, все, абсолютно все складывалось так, что любою ценой надо было ехать на родину. И чем скорее, тем лучше. Дольше оставаться здесь, в Яковлевке, было просто невозможно. Прежде всего нечем было засеять огород. Хуже того: Константин Михайлович чувствовал, что у него нет сил вскопать огород лопатой, как прошлой весной. Дошло до того, что в один прекрасный день они с Марией Дмитриевной решили: если с вагоном в ближайшие дни ничего не получится, придется все кинуть-ринуть и ехать пассажирским поездом. Надо спасать детей.

Каждую неделю Константин Михайлович наведывал­ся в Клейнмихелево. Вагона не было и не было, хоть ты плачь. Но однажды в Бобрышове он встретил волостного ми­лиционера Правдивцева. Тот и говорит:

— Звонил вчера начальник станции и просил передать вам: есть вагон...

Скорее в Клейнмихелево! Начальник станции подтвер­дил, что вагон занаряжен, стоит в тупике, стрелочник по­кажет. Но когда Константин Михайлович приоткрыл дверь вагона, ему осталось только ахнуть: в вагоне, видимо, всю войну возили лошадей и коров и ни разу не чистили — где на пядь, а где и на полметра собралось навоза. Вагон надо было почистить, прежде чем ехать в нем...

Только назавтра он вернулся в Яковлевку, чтобы сооб­щить жене новость и взять кого-нибудь в помощь: одному бы ему не справиться с очисткой вагона. Подходил к школе, а тут навстречу Шкурченко:

— Хочу спросить: надо ли нынче огораживать господ­ский сад?

— Скоро приедет новый учитель, ему и решать,— спо­койно ответил Константин Михайлович, как будто и не слышал иронии в словах Моряка, все еще не верившего, что сосед уезжает на родину.— Вагон на станции ждет. Да, лихо на него, чистить надо вагон. Вот, Василий Афанасье­вич, сделай доброе дело, помоги!

Шкурченко не только ездил чистить вагон, но даже предложил свою лошадь, чтобы отвезти на станцию багаж. Согласился поехать с подводой и еще один сосед —Анд­рей Кадыгробов.

Со Шкурченко прощались тепло и сердечно. Моряк приглашал приезжать в гости, не забывать Яковлевку, а Мицкевичи говорили, что рады будут видеть его в Минске.

Вагон теперь выглядел довольно прилично. Его не толь­ко вычистили, но и помыли. Тут уж постарались женщины. Свежий весенний ветерок быстро подсушил пол. Правда, навозом еще попахивало, но терпеть было можно. Мужчины внесли стол и стулья, составили две кровати с одной стороны от двери и две с другой. Оборудовали место для умывания. Свой отдельный угол получили и козы.

Все понимали, что ехать придется долго, недели две, если не больше.

Ночевали в тупике, а утром Денищик пошел договари­ваться, чтобы вагон прицепили к сборному поезду, шедшему из Белгорода в Орел. Станционное начальство не соглаша­лось, и тогда минский представитель позвонил в Орел. Получил обещание, однако вагон остался в тупике.

Ночью, когда все спали и лишь козы беспокойно топотали в своей клетке, вагон внезапно тронулся с места...

Утро застало путников недалеко от Клейнмихелева, в Солнцеве, и за весь день доехали только до Курска. Еще день, еще ночь — и Орел. Вот уж тут прикипели. Стоит их вагон день, стоит второй. Куда ни бегал Денищик, куда ни звонил — ничто не помогало. Лишь на седьмой день добрались до Подольска, а там Москва не принимает... Думалось что где-где, а уж в столице насидятся вдоволь. Нет, ночью без особых приключений проделали путь с Курского вокзала на Белорусский и вскоре миновали Можайск. Теперь уж прямая дорога на Минск.

Деньки стояли, как по заказу,— солнечные, теплые. На глазах зеленели деревья, луга, озими на полях. Мужчины сидели у двери и любовались пейзажами Смоленщины. Они