На простор - Степан Хусейнович Александрович

и дру­гой пустили слезу. Константин Михайлович смотрел на Янку Купалу и вспоминал, когда же они виделись: в 1913 или 1915 году? Кажется, не очень постарел за это время Янка, разве что прибавилось взрослости — и только.

Русые волосы с золотистым отливом аккуратно расче­саны на пробор: в одну сторону больше, в другую меньше. Высокий лоб, небольшие рыжеватые усики. Глубокий и серьезный взгляд задумчивых глаз, в которых одновремен­но радость и теплота. Одет, как всегда, со вкусом, хотя на всем лежит след недавнего военного времени: светло-зеле­ный не то френч, не то пиджак с накладными малень­кими сверху и большими снизу карманами, армейского по­кроя галифе, на ногах ботинки с коричневыми кожаными крагами, что придает его фигуре вид подтянутый и какой-то слегка забавный. Янка Купала радостно посмеивается, отходит на шаг и критически осматривает хозяина.

— Постарел? — спрашивает тот.— Только говори правду.

— Лысина стала больше,— дипломатично уходит от прямого ответа гость.— Похудел сильно, надо будет отъ­едаться на белорусской бульбе да на шкварках.

— Ладно, что хоть вообще уцелел и добрался до Минска...

Пока Мария Дмитриевна хлопотала у припечка и стола, хозяин повел гостя в свой уголок. Не кабинет, а именно уголок, где стояли его стол, шкаф с книгами, а на нем жел­тый чемодан с рукописями.

Разговор зашел о пережитом.

— Знаю, знаю, дорогой,— кивал гость,— хлебнул ты под завязку лиха в своей Обояни. Мне тоже всякого хватило.

— Скажи мне, любый человече,— заговорил хозяин, давая понять, что, обращаясь так к другу, он начинает серь­езный разговор,— ты получил мое письмо из Обояни?

— Брате ты мой дороженький, не только получил, но и дважды пробовал добраться до тебя. Да все не везло. Как-то в июле выехал, но в дороге заболел и едва живой возвра­тился в Смоленск. Второй раз осенью того же 1918-го был неподалеку от Курска, но опять ничего не вышло: заго­тавливали продукты на севере губернии, а тут еще старший агент попался боязливый, ни за что не хотел отпускать. Потом дожди начались, пешком не пойдешь...

Тем памятным летом 1921 года Константин Михайлович всего два раза отлучался из дому.

Как-то в июне по просьбе Наркомпроса съездил в Слуцк, посмотрел, как работают учительские курсы. Слуцк чем-то напомнил ему Обоянь. Такой же уездный городок, разве что более уютный и тихий, более красивый и чистый, более благополучный и степенный. Сам город — на paвнине, вокруг пышные и ухоженные сады и огороды. Такие же пышные насаждения вдоль шоссе, правда, много деревьев усохших и обгорелых.

Чего только не продавали там, в Слуцке, на рынке! И одежду, и продукты... А какие кони, коровы и свиньи! Как будто на Слутчине и войны не было. Купил он там кусок ветчины и с фунт сушеных боровиков. Пробыл в Слуцке недолго. Когда вернулся из командировки, Мария Дмит­риевна несколько раз варила из тех грибов верещаку. Да с гречневыми блинами! Давно он не едал любимого блюда.

Потом на несколько дней ездил в Острошицкий Горо­док навестить больного чахоткой доброго и милого земляка Яську Базылёва, что был когда-то «дарэктором» в Альбути. Микола, Яськин сын, повел по ближним перелескам. Грибы только-только начинались, но изредка попадались даже боровики. Константин Михайлович нарезал целое лукошко маслят и лисичек, а боровиков было всего семь штук. Зато какие! Иной раз боровики бывают червивые, мягкие, как дождевики-по́рховки. А тут все как на подбор. Такие плотные, толстенькие, чистые — ни одной червоточинки. Опять на верещаку...

Постепенно обживали новую квартиру, привыкали к но­вому месту, знакомились с людьми, жившими во дворе пана Русецкого.

В этом впереди шла Мария Дмитриевна. Через неделю-другую по приезде она уже знала всех женщин-соседок и очень скоро стала среди них своим человеком. Соседки часто приходили к «тетке Марусе» за советом, как вы­кроить платье, если не хватает ситца одной расцветки, что сделать, чтобы подошли пироги, если нет дрожжей... Мария Дмитриевна оставалась самой собой: умела, как когда-то в Яковлевке, поговорить с женщинами душевно и просто, без высокомерия.

Рос круг знакомых и у Константина Михайловича. Во­зобновлялись старые знакомства, возникали новые.

Однажды пожаловал в гости давнишний приятель и друг Викентий Филиппович с женою. Тот самый, что сидел с Кастусем за одной партой в семинарии, а позже работал в Лунинецкой школе и осенью 1911 года вызвал его, безра­ботного учителя, только что вышедшего из тюрьмы, чтобы уступить своих учеников, которым был нужен репетитор. Такая вот встреча. Не обошлось без незаменимых: «А помнишь?», «А ты помнишь?»

На комиссии по приему оперетты «На Купалье» в Академическом театре познакомился с ее авторами — композитором Владимиром Теравским и молодым поэтом Михасем Чаротом.

Как-то пошел на Конский рынок купить хлопцам клетку со щеглом. Вдруг навстречу чем-то очень знакомый человек, смотрит внимательно, а потом весело усмехается:

— Не узнаешь?

— Ничипор?! А чтоб ты здоров был!

С Никифором Янковским они не виделись со дня учи­тельского съезда. Пятнадцать лет прошло. Было о чем пого­ворить...

Некоторые знакомства завязывались самым неожидан­ным и необычным образом. Пошел Константин Михайлович однажды на тот же Конский рынок — купить воз дров. Но ему не везло. Стоят всего три воза. На одном трухлявая ольха, на втором сырая сосна, на третьем то, что нужно,— сухая береза, да цена уж больно кусачая. Долго топтался у ворот: а ну еще кто-нибудь покажется? Не тут-то было. Надо собираться домой. В другой раз придет пораньше...

Вдруг неподалеку раздался отчаянный вопль:

— А людцы мои, а дороженькие! А что я таточке скажу?!

Константин Михайлович подошел ближе. Чернявая дев­чушка в старом, дыра на дыре, пальто с подвернутыми рукавами заходилась в слезах. Вокруг собирались любо­пытные:

— Что? Что случилось?

— Деньги украли...

Он взял девочку за руку и отвел в сторону.

— Дяденька миленький! Дяденька дороженький! — не унималась та.— Тата дали двести рублей и послали меня, чтобы купила себе пальто. А я, раззява, купила...

Константин Михайлович полез в карман, отсчитал две­сти рублей:

— Иди покупай!

Девочка, не веря себе, взяла деньги, отбежала немного, потом возвратилась, догнала Константина Михайловича:

— Скажите, дяденька, будьте добры, ваш адрес... И еще скажите, что вам привезти за это...

Прошло недели три. Как-то уже с первыми заморозками вышел Константин Михайлович по воду, накачал одно ведро, взялся за второе, глядь: въезжает во двор подвода, груженная колотыми березовыми дровами. За возом идут высокий мужчина в длинном старом полушубке и та самая чернявая девчушка...

«Из водоворота жизни»

Наконец есть хлеб на столе,