На простор - Степан Хусейнович Александрович

Когда распахиваются небывалые горизонты развития национальной культуры, особое значение приобретает образование на родном языке. По-белорусски «образование» — «асве́та». Как много может заключать в себе одно слово! Перед поэтами и прозаиками стояла большая и многотруд­ная задача: вместе со школой воспитать молодое поколение белорусов так, чтобы они любили и чтили отчую землю, материнскую мову, знали прошлое своего края, чтобы строить его счастливое будущее. Раскрыть душу и интеллек­туальное богатство трудового народа, показать его извечную любовь к земле и природе, умение жить в добром согласии и сердечной дружбе с соседями — для этого нужны глу­бокая и яркая поэзия, вдумчивые проза и драматургия. А еще — музыка, театр, живопись. Народ выходит на ши­рокие просторы национальной жизни, многое ему прихо­дится начинать сначала, а начатое ранее — развивать без оглядок и робости. Поэтому ему нужно как можно больше белорусских школ и белорусских книг, нужны свои универ­ситет и академия наук, свои театр и кино. Нужны, иными словами, все свои, белорусские просветительные и куль­турные учреждения, которые давно есть у других народов...

Тогда, осенью 1921 года, на ниве белорусского художест­венного творчества мало еще было своих опытных и рев­ностных пахарей и сеятелей. Поэтому каждому из них, кто был в строю, работы хватало с лихвой. Окрыленный возвращением на родину, тем, что находится среди друзей, занимается нужным и важным делом, имеет возможность печататься, Якуб Колас работал жадно, с радостью, с наслаждением. Еще никогда у него не было такого подъ­ема — сидел бы за столом с раннего утра до позднего вечера.

Работа в Научно-терминологической комиссии не была такой уж обузой. Комиссия собиралась обычно три раза в неделю по вечерам, по окончании рабочего дня. Получалось так, что самое плодотворное время Константин Михайло­вич отдавал дома творческой работе. Первую половину дня, до обеда, писал, а потом готовил к печати написанное ранее или правил корректуру. Утренние часы делил между повестью «У палескай глушы» и «Новай зямлёй».

Учитывая изрядный опыт работы над прозой малых форм, он считал для себя делом чести создать не менее яркое и совершенное эпическое произведение. Знал, что к нему, к Тарасу Гуще, читатель будет особо требователен, и потому работал без спешки, в подробностях раскрывая внутренний мир героя, его психологию, не скупясь на колоритные полесские пейзажи.

Очередные главы поэмы «Новая зямля» писались даже быстрее, чем проза. Здесь все было настолько выношено, продумано, что едва он садился к столу, как стихотворные строки начинали изливаться сами собою, всяких усилий.

Можно сказать, что первые осень и зима по возвращении с Курщины прошли в особенно упорной и плодотвор­ной работе над «Новай зямлёй». Всякий раз, когда происхо­дила какая-нибудь заминка с «Сымонам-музыкай» или с по­вестью, он, чтобы не терять дорогого времени, переключался на «Новую зямлю» и, пока не закончит главу, не мог рас­статься с нею. Иными словами, не раз и не два по тем или иным причинам работа над другими вещами прерывалась, и тогда все его внимание переключалось на «Новую зямлю».

Уже сложилась точная сюжетная основа поэмы. Работа шла с таким расчетом, чтобы за зиму закончить ее и взяться за новый вариант «Сымона-музыкі». Точнее, он одновре­менно работал над тремя вещами: повестью «У палескай глушы», «Новай зямлёй», а бессонными ночами думал, как будет «пересыпать» (так говорится о срубе какого-нибудь строения) «Сымона-музыку». Такая метода, возможно, и распыляла силы, однако давала свои плоды: получалось, что он работал каждый день, иногда даже и в воскресенья, если не бывал с семьею в гостях или сам не принимал гостей.

Радовало и бодрило то, что работалось хорошо, не при­ходилось себя принуждать, он с охотой садился за стол, чтобы работать до обеда. Мария Дмитриевна забирала детей на кухню или шла с ними на рынок, а если позволяла пого­да, то просто спроваживала их из дому. Зато по вечерам, когда все семейство собиралось за столом, когда оставалось позади обсуждение дневных новостей и привычных ссор во дворе пана Русецкого, Константин Михайлович приносил рукопись поэмы и читал новые главы.

Между делом написались «Новы ляснічы», «На панскай службе», а потом, когда взялся за главу «Падгляд пчол», почему-то дал себе волю и размахнулся вовсю: глава получилась вдвое больше прежних — целые 632 стро­ки. Речь шла о совместных, артельных, что ли, пчелах, о дележе меда под осень, когда в Альбути собиралась родня и устраивалось большое застолье. Такие события надолго врезались в детскую память непривычным для заброшенной лесничовки многолюдьем. Вот где было разговоров, смеху, песен, мужчины, подвыпив, даже пускались в пляс. В такие дни и дети не оставались внакладе: гостинцев и всяких сластей им перепадало вволю.

Константин Михайлович витает мыслями в далекой и незабвенной стране детства, видит дорогих и любимых людей: отца, мать, дядьку Антося, братьев и сестер. Кажется, недавно все было, а смотри-ка, сколько утекло времени. Мало того что многих уже нет на свете,— живые тоже сегодня недосягаемы, с ними не встретишься, не погово­ришь. Миколаевщина — в Польше! Трудно поверить, но это, как ни горько, реальность!..

Когда-то там, на Курщине, он мечтал, как обоснуется в Минске, будет часто заглядывать в Смольню, где живут братья — Владик с Юзиком. Особенно осенью, когда вы­сыпают темноголовые крепыши-боровики в Паласенском лесу. Мать, думалось, он возьмет к себе, в Минск, пусть до­живает век у него, отдохнет от трудов и забот. А видишь, как оно сложилось. Нежданно-негаданно по Рижскому до­говору граница располовинила Беларусь надвое и Миколаевщина оказалась по ту сторону. Как же там мама живет-мается? Не так давно было письмо от младшего брата Михася. Но он очень скупо делится новостями.

Чтобы прогнать невеселые думы, Константин Михайло­вич принимается за описание того, как потчевали гостей в их лесничовке:

Садзяцца госці, ды не зразу,

За стол не лезуць для паказу,

Бо так шляхетнасць вымагае.

Ідзе тут спрэчка немалая,

Калі пачнуць тут адмаўляцца:

— Сядай, Язэп! — Няхай садзяцца,

А я прыткнуся потым з краю.

— Ах, вось дзіўны!..— Ну, ну, сядаю!

О, хозяйке и хозяину надо было проявить немало такта, заботы и внимания, чтобы все гости остались довольны, что­бы не судачили потом о Мицкевичах: «Стол полон, а чтоб уговорить, так нет». Правила требовали принуждения. Отец и мать владели этим искусством: умели угодить каждому гостю, знали, с кем о чем и как говорить, кого и как угощать.

Вдруг Константин Михайлович вспомнил, что вчера в Наркомпросе виделся с Янкой Купалой. Тот расспрашивал, как живется и работается, приглашал на воскресенье в гости:

— Купил на