На простор - Степан Хусейнович Александрович

есть кое-что и к хлебу. Может, не так густо, как хотелось бы, но есть... После зим­ней и особо памятной весенней голодухи в Яковлевке, когда даже дети перед отъездом два месяца не видели хлеба, здесь, в Минске, жить было можно...

В сенях на самодельных полках набирали вкус варенья, над которыми все лето колдовали Мария Дмитриев» Мария Тимофеевна. В стеклянных баночках, горшочках, просто в крынках стояли клубника, вишня, малина, брусника, слива. Одна полочка была в запасе: Константин Михайлович с шурином Александром Дмитриевичем обещали за­полнить ее грибами. Если не боровиками (неизвестно, гриб­ная ли выдастся осень), то опятами, маслятами или зелен­ками. Для этого были куплены на рынке два бочонка.

Не пустовал и сарай. В выгородке по-прежнему стояли козы. Из своего закутка подавал голос изрядный кабан­чик. По двору расхаживала пара кур, предводительствуемая форсистым петухом.

Прошло всего три месяца, как Мицкевичи возвратились с Курщины, а уже все члены семьи приметно ожили. Пожа­луй, особенно это было заметно на детях: у Данилки и Юрки округлились и порозовели щеки. Они весь день играли во дворе с соседскими ребятами, их было не дозваться домой, зато ели и спали оба — лучше не надо. Помолодела и повеселела Мария Дмитриевна. Только сейчас она по-настоящему оправилась от прошлогодней болезни, пришла в себя. Ей как-никак было всего тридцать: самый расцвет женской силы и красоты.

Пошел на поправку и сам хозяин. Почти каждое утро он, захватив полотенце, шел на берег Свислочи (от двора пана Русецкого река была совсем близко) или даже в платную купальню у Татарского моста, а потом брал топор и до завтрака колол дрова. Купание и легкая разминка вскоре дали результаты: Константин Михайлович совсем перестал кашлять, в груди уже не играла «гармошка», ел он все под­ряд и чувствовал, как тело набирается сил. Спать ложился рано, с сумерками, засыпал быстро, вставал тоже рано, с восходом солнца.

Врачи в один голос требовали: больше отдыхать, ника­кой творческой работы. Хорошее питание, строгий режим, сосновый лес — только это могло погасить давнюю болезнь легких. Правда, придерживаться подобных рекомендаций было не просто по той простой причине, что Константин Михайлович считал себя уже здоровым и в самом деле самочувствие его было неплохим. Разве возможно ему было усидеть без дела и не браться за перо, если новых произведений требовали белорусские газеты и журналы, а новых книг — издательства. Когда это было, чтобы у бело­русского автора издатели сами интересовались насчет рукописей?

Как-то летом, еще в начале июля, попался навстречу Тишка Гартный. Слово за слово, а потом и говорит:

— Давай-ка, дядька Колас, какую-нибудь твою книгу издадим. Есть у меня договоренность в Ковно, а послать туда нечего. Готовь, браток, рукопись. Чтобы через месяц, не позже, была у меня.

Константин Михайлович знал, что Тишка Гартный, учи­тывая бедные полиграфические возможности молодой рес­публики, организовал печатание белорусских книг за гра­ницей: в Берлине, Вильно, Каунасе (Ковно).

Так Якуб Колас одновременно со сборником стихотво­рений «Водгулле» («Отзвук») взялся за подготовку к печа­ти аллегорических рассказов «Казкі жыцця».

Творческая ли это работа — составление сборника? Попадает ли она под врачебный запрет? Сам автор считал, что дело это не совсем творческое, а скорее техническое. Приходилось долго просиживать вечерами, перебеливая написанное ранее. Правда, при этом что-то правилось, отта­чивалось, так сказать, подчищалось, иногда какая-то строфа выбрасывалась, а ее место занимала новая.

Со сборником «Водгулле» (он должен был выйти в Мин­ске, в издательстве «Возрождение») было проще. Автор включил в него все дореволюционные стихотворения, кото­рые по цензурным причинам не попали в «Нашу ніву», но сохранились у него в архиве или просто в памяти. Войдут сюда и новые вещи, написанные на Курщине или недавно, по приезде в Минск.

Составление сборника рассказов «Казкі жыцця» связано было с известными трудностями. Предстояло не просто переписать произведения, но и разыскать тексты неко­торых из них. Дело в том, что не все рассказы, печатав­шиеся в газете, имелись у него в архиве. Найти же годичный комплект «Нашай нівы», скажем, за 1915 год, где печатался рассказ «Чыя праўда», было в Минске не так-то просто — научные библиотеки только-только начали создаваться.

Константин Михайлович переписывал каждый вечер 5-6 страниц с тем расчетом, чтобы через месяц рукопись была готова. Писал своим каллиграфическим учительским почерком. Иногда, уложив мальчишек, с другой стороны сто­ла подсаживалась Мария Дмитриевна и перебеливала небольшие рассказы, страницы по три-четыре.

Так общими усилиями были подготовлены две книги: «Водгулле» пошло в набор в Минске, а «Казкі жыцця» поехали к каунасским печатникам.

Однако забот, считай, не убавилось: надо было подготовить к печати в журнале «Вольны сцяг» неопубликованные главы поэмы «Сымон-музыка» и начало повести «У палескай глушы».

Главы «Сымона-музыкі» писались давно, в январе-апреле и в октябре-декабре 1918 года, когда он учительствовал в Малых Крюках и Липовце. Вторую, третью и четвертую главы он переписал без особых поправок, а дошло до финала поэмы — и стоп. Тот, давнишний вариант не устраивал его, пришлось писать заново. Подступал и так и этак — всё не то, всё не годится. Удивительная вещь: чем дольше работал над финалом, чем больше думал о пя­той, заключительной главе, тем сильнее хотелось многое вообще переделать, перетрясти, перелопатить в первом варианте поэмы.

Ляжет спать — не спится, теснятся в голове мысли, об­разы, строчки. Его беспокойство заметила Мария Дмит­риевна:

— Костик, что с тобой? Нездоровится или что-нибудь стряслось?

— Ты знаешь, Маруся, никак не получается концовка поэмы. Несколько дней уже бьюсь...

— Берись за что-нибудь другое, а концовка сама придет.

Так он и поступил. Пока вынашивался финал поэмы, стал готовить к печати начало повести «У палескай глушы».

Еще в Яковлевке долгими декабрьскими ночами, когда не спалось, он вставал, шел на кухню, зажигал коптилку — и оживали под пером события, связанные с его жизнью в Люсине. Признаться, у него давно возник замысел написать большую прозаическую вещь (может быть, даже роман!) о жизни и труде сельского учителя, о его месте в обществен­ном бытии белорусской деревни, непростых и нелегких путях в революцию. Но какое-то время на первом плане оставались поэмы. Теперь же, когда «Сымон-музыка» был почти завершен, а что до «Новай зямлі», то там отчетливо прорисовались все главные образы,— теперь не только можно, но и нужно было продолжать повесть, начатую вдали от родных краев. Лобанович, главный герой пове­сти,— и сам учитель Константин Мицкевич, и другой чело­век, ибо автор смотрел на себя и на своих коллег критично, как бы со стороны, с высоты обретенного жизненного