На простор - Степан Хусейнович Александрович

со вкусом: комнаты простор­ные, окна большие, закрой ставни — и на тебе холодок, кухня вынесена в отдельную пристройку. От шоссе к усадь­бе ведет длинная аллея, на высоких деревьях три аистиных гнезда. Степенно и домовито перекликаются-клекочут аисты, озирая с высоты луговые просторы, на которых хло­почут косари, а кое-где и женщины с граблями.

— Дядя Колас идет! Дядя Колас! — первыми заметили гостя сыновья Сенкевича Антон и Георгий.

Заслышав детский крик, вышла на крыльцо и Анна Георгиевна — жена Сенкевича, а потом и сам глава дома.

— Константин Михайлович, вы сами не знаете, какой вы молодчина,— сказала, поздоровавшись, Анна Георгиев­на.— У меня обед готов.

— Мы думали, хоть в заслонку бей — зови его,— вста­вил и свое слово Бас.

— А он тут как тут, легок на помине. Это у меня нюх такой — никогда не подведет. Носом чую, что в Новом Дворе славный обед ждет...

Через несколько минут расторопная Анна Георгиевна поставила на стол миску молодой разваристой картошки, одну сковороду с крестьянской колбасой, вторую с яичницей на сале, тарелку малосольных огурцов, соблазнительно пахнущих чесноком и укропом. Крестьянская колбаса с кар­тошкой и огурцами издавна была любимым блюдом Кон­стантина Михайловича. Как и верещака с гречневыми блинами Когда они вместе отдыхали в Сёмкове, Сенкевичи не раз бывали в гостях у Мицкевичей и Анна Георгиевна видела, чем Мария Дмитриевна угождала мужу.

У мужчин между тем шел заинтересованный разгов о курсах, о преподавательском составе, об отношении слушателей к родному языку.

— Хорошо кто-то в Наркомпросе сделал, что прислал тебя, Кастусь, на курсы, — рассуждал Сенкевич.— Якуб Колас сам по себе уже большой авторитет для препода­вателя белорусского языка, а тут еще учитель из его уст слы­шит «Новую зямлю». Ты, брате, может, и сам еще не по­нимаешь, что за вещь ты написал. Классическую вещь... Потому всё, что на курсах есть белорусского, держится пожалуй, на твоих плечах, на твоем авторитете, на твоей поэме. Каждая твоя лекция, каждая читка «Новай зямлі» это триумф...

— Ели так, — подхватил Константин Михайлович,— то помогай и ты, Бас. Начни и ты, брат, преподавать исто­рию революционного движения по-белорусски. Я помогу тебе перенести лекции на белорусский язык. Идет?

— Идет.

— Лучше бы вы, хлопцы,— вмешалась Анна Георгиев­на, поговорили о девушках, о своих слушательницах. А то все о делах да о делах...

— А что скажет моя славная и милая женушка, если узнает, что ее Костик не только пялится на курсанток во время лекций, но и говорит о них за обедом?

— А откуда она узнает?

— Откуда? — не стерпел Бас.— А для чего существует женская солидарность? Все женщины стонут, что замужем-де худо, а как наступают на холостяка, чтобы набросить ему на шею петлю и затащить в загс... Вот и ты поедешь, доро­гая, в Минск и выложишь все Марии Дмитриевне...

— Не знала, что мой муж так нехорошо думает о своей жене,— отбивалась Анна Георгиевна.

Гостю приходилось в том же шутливом тоне мирить хо­зяина с хозяйкой...

Чем дольше встречался Константин Михайлович с учителями, чем больше рос счет прочитанных им лекций по грамматике и методике родного языка, чем больше давал контрольных заданий и, как тогда говорили, «пісоўных» работ, а также чем дальше читал поэму, тем больше слу­шатели и слушательницы тянулись к своему требователь­ному лектору. Обступали его в перерывах, расспрашивали, задавали вопросы по теме лекции или же интересовались, сколько лет его детям, живы ли мать и дядька Антось. После занятий приглашали к себе в гости или провожали в Новый Двор. По дороге Константин Михайлович шутил, рассказывал разные забавные истории из школьной жиз­ни. Особенно часто сопровождали его в Новый Двор Иван Протасевич, Андрей Барановский, Юрка Листопад. Это были подготовленные и серьезные учителя, они не просто хорошо, а даже в тонкостях знали белорусский язык и сами вели практические занятия в группах, чем из­рядно помогали Константину Михайловичу. Короче говоря, занятия на слуцких уездных политико-педагогических курсах во второй половине июля шли легко и успешно.

Чем дальше, тем с большим успехом, с триумфом, как говорил Бас, проходили чтения поэмы «Новая зямля». Ко­нечно, учителям особенно пришлись по душе главы «Дарэктар» и «Начаткі». В этом не было ничего удивительного: они были написаны на таком памятном и близком каждому учителю материале, что невольно брали за живое.

Горячий отклик вызвало и начало XVI главы «Вечарамі». Особенно то место, где шла речь о родном наднеманском крае, оставшемся по ту сторону границы. В простые, ще­мящие строки автор вложил всю боль и всю горечь исстра­давшегося сердца, которое никак не может смириться с тем, что автору закрыта дорога туда, где живут его родные и близкие, прежде всего — мать:

Я моцна-моцна звязан з вамі,

Малюнкі роднае краіны!..

Поэта согрело и обрадовало то, что слушатели понимали его состояние, его тоску по родным местам. Хорошо при­няли учителя и лирическое вступление к главе «Зіма ў Парэччы», написанной когда-то в Липовце. Там тоже были тоска, горечь, вызванные разлукой с белорусским краем, стремление поскорее возвратиться с Курщины, где «дзён галодных і халодных пражыў нямала».

Чтобы рассеять недоумение, пришлось объяснять, что стоит за словами о «днях голодных и холодных»:

— С голодухи учителя уезжали с семьями на хлебную Украину, а некоторые шли — никто из вас, пожалуй, не до­гадается, куда,— шли в попы...

— Почему в попы?

— С деникинцами почему-то убежало с Курщины мно­го попов, и на вакантные поповские места крестьяне уго­варивали идти учителей. И те шли, особенно в голодный 1920 год.

Поднялся учитель из-за последней парты:

— Константин Михайлович, а вы уже написали что-нибудь о своем житье-бытье на Курщине, о том, что делали там?

— Нет, еще не написал. Только в рассказе «Сяргей Карата» использовал эпизод, происшедший под деревней Нагольное, неподалеку от Яковлевки. Напишу ли? Пожалуй, напишу, потому что часто вспоминаю пережитое в Обояни и почему-то даже вижу во сне...

Происшествие на станции Тихорецкая

Константину Михайловичу и впрямь начали сниться Василий Шкурченко, председатель комбеда Борисов и сту­дент Клочков. Кажется, давно бы пора их забыть, давно не возникали они в разговорах, оборвалась переписка, а смот­ри-ка: через ночь-другую приходят во сне и хоть ты плачь. Помнится, в прошлом году Моряк прислал письмо, в ко­тором хвастал, что в Яковлевке уже и в помине нет барской усадьбы: весной дом Самбурских разобрали и перевезли на станцию Ржаво...

Почему-то особенно часто снился студент Клочков.

В черной форменной шинели