На простор - Степан Хусейнович Александрович

Натерпелся, ох как натерпелся за дорогу Константин Михайлович. Ни много ни мало, а пятьдесят часов тащил­ся поезд до Минеральных Вод, где предстояла пересадка. Поначалу ехалось неплохо, но после Ростова в вагоне стало нечем дышать. В Минеральных Водах долго ждали пригородного на Кисловодск. До санатория Константин Михайлович добрался поздно вечером, даже входные воро­та были уже на замке. Здесь, перед запертыми воротами, он рассчитался с извозчиком и попрощался с Шукевичем — тот поехал в свой санаторий.

Утомленный дорогой, Константин Михайлович уснул под монотонную музыку цикад...

В санатории Цекубу были все условия для лечения, отдыха и творческой работы ученых. Каждый получал отдельную комнату, медицинское обслуживание на высшем уровне, отменное диетическое питание. Вообще все складывалось как нельзя лучше, и работе Константина Михайловича, или, точнее сказать, его намерению придерживаться собственного распорядка дня, мешали только... процедуры.

Поначалу он аккуратно выполнял все назначения: в определенное время пил минеральную воду, глотал порошки и микстуры. Но желудок его после всех этих лекарств и процедур не пришел в норму, а взбунтовался еще хуже. Врачи объясняли это на свой лад: идет акклиматизация организма. Терпел, терпел он эту акклиматизацию и адап­тацию, а потом весь санаторный режим побоку и вернулся, насколько это было возможно, к своему домашнему рас­порядку, подчинив ему курортные выдумки, цена которым была, как он считал, ломаный грош в базарный день. Вста­вал рано, совершал прогулку по Крестовой горе (оттуда был виден как на ладони город в зелени садов), садился на часок-другой за стол, а после этого шел завтракать. Потом принимал лекарства, пил минеральную воду и опять сидел над поэмой. После обеда, если было не очень жарко, часа полтора-два ходил по городу или отправлялся на­вестить Шукевича. Поужинав, читал роман Рабиндраната Тагора «Крушение» или писал письма. Перед сном какое-то время расхаживал в парке взад-вперед по глухой тропоч­ке и в бездумье любовался небом.

Константин Михайлович впервые попал на Кавказ и никак не мог привыкнуть к тому, что здесь, как и в Румы­нии, очень уж быстро и внезапно наступает вечер. Едва успеет скрыться за горами солнце, как прямо на глазах все окутывает тьма. Небо становится сперва темно-синим, а потом черным-черным, и на нем густо высыпают крупные и яркие звезды. Впечатление такое, будто вечера и не было, а сразу легла ночь. Любил он эти необычные кавказские ночи. Что-то в них было романтическое, сказочное, даже волшебное. Впечатление сказочности и волшебства усили­валось еще и неумолчной музыкой цикад...

Однажды перед закатом из-за гор выползла темная дождевая туча и далекие раскаты грома прокатились по округе. Еще быстрее, чем обычно, стемнело, и от отблесков молний на черном небосводе казалось, что за близкой грядою гор вырос еще один более отдаленный и более вы­сокий гребень вершин, заслонивший полнеба. Константин Михайлович долго любовался ночной грозою в горах. Мол­нии одна за другой полосовали небо, а раскаты грома сли­вались в сплошной далекий, какой-то спокойный и даже добродушный гул.

Забросив в конце концов все нужные и ненужные про­цедуры, он сидел над поэмой «Сымон-музыка» — сидел изо дня в день, подолгу и, надо сказать, не без успеха. Прав­да, в иной день писалось легко и споро, в другой — труд­нее и меньше, какой-то эпизод самому нравился, какой-то хотелось до бесконечности править и переписывать, но дело шло, и это было самым главным и радостным.

Хуже, когда вдруг накатывала знакомая изнуряющая тоска, возвращалась старая «хвэбра», как он называл свою хворь, ныл, а то и остро болел живот — в такие минуты хотелось бросить к чертям собачьим ненужное и пустое лечение. Хотелось скорее домой, к жене и детям, в лес,— может быть, там уже пошли лисички или маслята. В таком состоянии не писалось, а если не было мочи и читать, то он, чтобы отогнать тоску и развеяться, ехал пригородным в Ессентуки или на какую-нибудь экскурсию. На людях, в хлопотне и суматохе, хандра вроде бы отступала.

Не сказать, чтобы каждый день тут походил на другой, но известное однообразие в санаторном житье-бытье, ко­нечно, имелось. Донимала и жара. В иные дни температура доходила до 45° тепла, и тогда Константин Михайлович вспоминал, как минувшим летом он по два, а то и по три раза в день купался в Случи...

Отдавшись своему занятию, он компаний ни с кем не за­водил, о том, что делает, не распространялся, а тишком да помаленьку гнал и гнал свою борозду и уже кончал «пере­сыпать» пятую часть поэмы. Только старый, но живой, как ртуть, москвич Шатерников, работавший научным сотруд­ником в Румянцевском музее и влюбленный в поэзию Блока, от кого-то узнал, что его сосед по столу — извест­ный белорусский поэт Якуб Колас. Ему Константин Ми­хайлович читал кое-какие главы «Новай зямлі» и даже переписал на память начало «Зімы ў Парэччы». Поэта удивило и порадовало, что этот старый русский интеллигент быстро и легко овладел белорусским языком, хорошо чувствовал и даже смаковал живое народное слово. Шатер­ников не удержался и рассказал о Якубе Коласе и его поэме знакомым москвичам.

Ученые — литераторы и нелитераторы,— отдыхавшие в санатории Центральной комиссии по улучшению быта ученых (так расшифровывалось название — Цекубу) стали наседать на Константина Михайловича: почитай да почитай.

«Что это в нем: скромность или гордыня?» — гадали некоторые, услышав вежливый отказ.

Его же беспокоило, поймут ли слушатели-россияне бе­лорусский язык, не разрушится ли в бесконечных поясне­ниях сюжетная целостность вещи. Лучше, если на то пошло, прочесть рассказ — небольшой, но по возможности яркий, и чтобы в нем было что-нибудь комичное, юмористиче­ские или сатирические страницы. Это лучше воспринимается на слух... Прикидывал он, прикидывал и пришел к мысли, что больше всего подойдет для такой аудитории «Курская анамалія».

Однажды вечером у запасного выхода из санатория, где под старым платаном стоял стол, а над столом горел электрический фонарь, собралось десятка два охотников послушать расхваленного Шатерниковым белорусского писателя. Признаться, Константин Михайлович до послед­ней минуты сомневался, удастся ли ему своим чтением захватить этих пожилых людей, всё ли дойдет до их пони­мания. Да уж ладно, была ни была: он вышел к столу и остановился в свете фонаря.

Перед отдыхающими стоял среднего роста человек с вы­соким лбом, переходящим в лысину. На худощавом его лице вдумчивые глаза как-то очень гармонировали со свет­лыми усиками и маленькой бородкой.

Едва он развернул журнал, из которого собирался чи­тать рассказ, как вдруг в санатории погас свет. Константин Михайлович, признаться, обрадовался такому обороту дела: не надо будет