На простор - Степан Хусейнович Александрович

произошло в конце года, сразу по возвра­щении из Ессентуков: в связи с 20-летием литературной работы Якубу Коласу было присвоено звание народного поэта. Несколько месяцев длились юбилейные торжества, засыпали поздравительными телеграммами и письмами...

Собственный дом

Отдавая в печать рассказ «Калектыў пана Тарбецкага», Якуб Колас знал, что идет на обострение, так сказать, дипломатических отношений со своим квартирным хозяи­ном, сторожёвским нэпманом. Была, однако, надежда, что тот, кто прочтет этот рассказ в журнале «Полымя» и дога­дается, о ком там идет речь, усмехнется в усы, а при встрече с автором пожмет ему руку: «Ловко, ох ловко вы, дядька Колас, умеете подсыпать соли и перцу», но пану Русецкому ничего не скажет. А те, кто лебезил перед хозяином и мог бы выложить ему пикантную новость, «Полымя» не читали и, возможно, не знали даже о его существовании. Сам пан Русецкий с его шляхетскими амбициями ни русских, ни тем более белорусских журналов и газет не читал и не признавал. По этой причине о том, что его квартирант написал нечто смешное, где изобразил нескольких квартирантов и самого пана Вильгельма, он узнал с опозданием, когда во 2-м Госпитальном переулке стоял уже двухэтаж­ный сруб.

Мысль о собственной хате зародилась у Мицкевичей давно, еще на первом году жизни на квартире у пана Русецкого. Но в то время они могли об этом только мечтать, на повестке дня были иные заботы: одеться, обзавестись на­конец-то мебелью. Да и вообще хватало дыр в их не ахти ка­ком бюджете. Кишка была тонка, чтобы купить дом или построить. Но не вековать же век квартирантом! Сколько можно зависеть от пана Русецкого, ломать шапку перед его сиятельством нэпманом. А тот, будь он неладен, умеет прижать, умеет взыскать плату с жильцов, а чтобы позабо­титься об их самых элементарных нуждах, так тут он слеп и глух.

Но время шло, и теперь уже всерьез можно было поду­мать о строительстве. Тем более что дядька Язеп перебрал­ся в собственный дом и подбивал брать с него пример, обещая поделиться своим нелегким опытом и даже ссудить Мицкевичей деньгами, если они затеют строиться. Кон­стантин Михайлович получал зарплату в Инбелкульте, в педтехникуме, из года в год перепадали гонорары то в изда­тельстве, то в журнале, а сколько-нибудь серьезных сбере­жений не было. Что ни говори, а семейка изрядная... Однако когда родился Михаська, стало ясно, что строиться надо, никуда от этого не уйдешь. И чем скорее, тем лучше.

Первый шаг был сделан, когда Константин Михайло­вич получил в горсовете официальную бумагу о том, что ему во 2-м Госпитальном переулке выделен земельный участок под строительство собственного дома. Перед этим смот­реть место ходили мужчины: сам будущий хозяин и дядя Саша. Потом — Мария Дмитриевна с Марией Тимофеев­ной. Выбор должным образом оценили и одобрили. Пере­улок тихий, сразу за усадьбой парк, рядышком Свислочь, недалеко центр города и рынок. Оставалась самая малость: начать строительство и кончить...

Как-то попался навстречу Янка Купала, подал руку и спрашивает:

— Что, браток, в домовладельцы метишь?

— А что прикажешь делать? Когда у тебя три сына, то надо не только написать три поэмы, но и хату отгрохать такую, чтобы каждому было хотя бы по приличной комнате. Три сына,— это, как говорил в Миколаевщине Карусь Дивак, целое застолье...

Коль у тебя есть участок, то приходится думать о том, чтобы на нем стояла хата. Приехав в сентябре 1926 года из Ессентуков, Константин Михайлович пошел к самому председателю СНК Язепу Адамовичу.

Небольшого роста, широкоплечий, смуглый, с пышными усами, Язеп Александрович выглядел старше своих тридца­ти лет. Он радостно пожал поэту руку, поздравил его с наступающим юбилеем.

— Спасибо, но пришел я к вам, дядька Адамович, по делу более прозаическому,— сказал слегка смущенный та­ким приемом Константин Михайлович.— Минский гор­совет выделил мне участок под хату. Так вот, надо бы расстараться лесу...

Тогда же управляющий делами СНК получил задание помочь Якубу Коласу вывезти из Негорельского лесничест­ва лес на строительство дома. В начале лета три платформы леса разгрузили на разъезде около Провиантской улицы в Минске. Даниле и Юрке нашлось занятие: попеременно стеречь, чтобы не растащили. Оставалось подрядить хоро­ших плотников и начинать класть сруб...

Лето и осень 1927 года прошли в строительных забо­тах. Мария Дмитриевна с детьми обосновалась на даче у Виктора Тихоновича под Ждановичами, а Константин Ми­хайлович покажется там в субботу или в воскресенье, что­бы послушать, как Михасек выговаривает новое слово, и обратно, на Госпитальный переулок.

Мастера попались неплохие, но разве удержишься, чтобы не посмотреть, как растет сруб. За письменным столом в этот год не сиделось, да, признаться, и недосуг было сидеть. То мох кончается, то надо ехать за кирпичом для печей, то ночью пытались украсть доски. Лишь к концу жатвы, когда плотники вывели уже второй этаж и собира­лись ставить первые стропила, Константин Михайлович позволил себе выскочить по грибы. Схватил лукошко, тор­бочку с хлебом и салом и забежал за дядькой Язепом, жившим здесь же, в Госпитальном переулке. У них были точные сведения и даже начерченный план, как попасть на грибное место под Талькой, где высыпали боровики.

Пока добрались поездом до Тальки, пока нашли нужную дорогу на деревню Сутин, солнце поднялось высоко. Попадались по большей части боровики-ореховики, не самые привлекательные с виду: светлая раскрытая шляпка, длинная тонкая ножка. Но, брате ты мой, в таком количеств их не бывало и в хваленом Паласенском лесу. Заглянешь под ореховый куст, а они там сидят, миленькие. Нагнешься срезать, а там вон еще один, а вон у сухой ветки три штуки рядышком. Прямо горло спирает от радости! Удиви­тельно, что грибы все одинакового размера, словно кто-то сыпанул одновременно из севалки, не было ни старых, ни слишком маленьких. И росли почему-то всё в орешнике.

Набрав по лукошку грибов, дождались поезда на Минск.

День в августе долог. Константин Михайлович успел по­бывать на Сторожевской, перебрать и отварить грибы, а к вечеру прийти на стройку, чтобы переночевать в сарайчике на смолистых стружках и сухом мхе, накрывшись старой бекешей, в которой ходил когда-то на Курщине и которой был обязан своим тамошним прозвищем. Ночевал, кстати, потому, что соседи, Шепелевичи, видели, как ночью кто-то опять волок доски с их участка.

Где-то за Кальварией то и дело полыхали молнии, в той стороне спокойно и мирно погромыхивало, а здесь царила тишина, молчали клены возде дома Пужевичей, и лишь из­редка падали (нет, лучше сказать шмякались оземь) пере­спевшие груши в соседском саду. Кузнечики усердно скри­пели в траве. Стояли последние