На простор - Степан Хусейнович Александрович

доме держалось на плечах хозяйки. Хотя она и не прошла по-настоящему альбутской выучки, как иногда называла в шутку семейные традиции старших Мицкевичей, но всегда с большой теплотой и даже лю­бовью говорила о свекрови Ганне Юрьевне и дядьке Антосе. Весь день Мария Дмитриевна была в бегах и заботах. Се­мейка, слава богу, не маленькая. Всех надо собрать: кого на работу, кого в школу, к их приходу сварить обед, при­брать в доме, досмотреть живность, постирать белье, летом прополоть грядки. Да и мало ли забот у добросовестной хозяйки?

Складывалось так, что и воспитание сыновей все боль­ше и больше переходило в сферу материнских интересов. Отец занят то в Академии, то своими творческими делами, то он в командировке, то просто в отъезде. А вниматель­ная, заботливая и сердечная Мария Дмитриевна находила время для всех.

Как-то посреди зимы серьезно заболел Всеволод — сын их квартирантов. Простудился, поднялась температура. Врачи признавали плеврит. Надо лежать в постели, а ему скучно одному, не лежится. Отец и мать на работе, сестрич­ка в детском саду. Одна Мария Дмитриевна то и дело заходит поговорить с мальчиком, приносит ему горячее молоко:

— Надо выпить, Сева! Ты же болен, надо набираться сил, чтобы прогнать болезнь...

— Не хочу пить,— сквозь слезы крутит головой маль­чик,— Мне скучно...

— Выпьешь молоко — расскажу сказочку, книжку по­читаем.

Когда больной пошел на поправку, Мария Дмитриевна принесла «Робинзона Крузо» с красивыми рисунками. Не без умысла: книга была не просто интересная — она учи­ла мужеству и выносливости.

Случалось Марии Дмитриевне выступать иногда и в роли посредника между сыновьями и Константином Ми­хайловичем. Как-то передал отец минскому детскому дому свой гонорар за поэму «Сымон-музыка». Оставались еще кое-какие долги за дом, кое-что надо было купить из одеж­ды, но... Жертвовали Янка Купала, Михась Чарот, Тишка Гартный, а он, Якуб Колас, останется в стороне?! Узнал об этом Юрка и говорит:

— Не умеем мы, мама, жить.

— Что значит — не умеем? Как, сынок, понимать твои слова?

— А так! Вы с отцом не жалеете денег на чужих лю­дей, а у нас с Данилой нет ни велосипеда, ни охотничьего ружья, ни хорошего патефона, ни приличных лыж.

Мария Дмитриевна не сразу выложила Юркину обиду мужу, выжидала, вела себя, как настоящий дипломат. Боя­лась, что Константин Михайлович возмутится: яйца кури­цу учат! А тут и случай подоспел: соседский хлопец проехал на велосипеде по тротуару под их окнами. Мария Дмит­риевна и говорит:

— Костик, давай купим нашему Юрке велосипед... Уви­дел он, как Шепелевич раскатывает на велосипеде, и с такой завистью его глазами провожал, что стало мне жалко сына.

— Давай купим,— согласился Константин Михай­лович.

— В Минске сейчас не купишь,— заметила Мария Дмитриевна.— Надо просить Михаила. Напиши ты, Костик, пожалуйста, письмо в Клязьму и попроси, чтобы купил в Москве...

Вскорости Юрка получил велосипед, а со временем и охотничье ружье, и лыжи...

Как-то сам собою на новом месте сложился у Константина Михайловича определенный распорядок дня, режим труда и отдыха. Один для зимы и другой для летней поры.

Зимою он рано, когда все, кроме Марии Дмитриевны еще спали, вставал, шел в сарай, осматривал свое хозяй­ство, подбрасывал сена корове, слушал, как сонно похрюкивают в закуте их благородия. Тут откуда ни возьмись налетал пес Лохмач, с визгом бросался под ноги или на грудь. Отдав должное живности, Константин Михайлович брал широкую деревянную лопату и старательно расчищал во дворе дорожки, за ночь заметенные снегом. Иной раз после сильной метели хватало работы до самого завтрака...

Летом вставал он еще раньше, шел прямо на дровяник, где стояли козлы, и принимался пилить дрова. Пилил сна­чала один, жалел будить сыновей: пусть поспят. Но вскоре приходили на подмогу Данила с Николаем.

Николай Мицкевич, сын Базылёва Яськи из Миколаевщины, учился в Минском химико-технологическом техни­куме и жил в их семье. Это был работящий и послушный паренек. Только услышит, что Константин Михайлович уже шорхает пилой, тут же вскакивает с постели и — толк! — Данилу под бок:

— Пошли поможем батьке!

Хлопцы дружно брались за пилу, а Константин Ми­хайлович теперь уже колол дрова. С особенным азартом расправлялся он с толстыми суковатыми поленьями, ловко выбирая место, где топор легче вгрызался в дерево и сразу разваливал полено пополам. Потом нес охапку дров на кух­ню, где уже давно хлопотала Мария Дмитриевна с дом­работницей теткой Милой.

Если не надо было торопиться на службу в Академию, Константин Михайлович, едва позавтракав, поднимался на второй этаж, где был его рабочий кабинет, и садился за стол.

Кабинет — это просторная комната в два окна, с выхо­дом на верхнюю веранду. У одного из окон стоял письмен­ный стол, простой, но с множеством ящиков. В ящиках раз­ложены в строгом порядке рукописи и корректурные от­тиски. Такой же порядок неизменно и на столе: слева чистая бумага, подле нее ручка с чернильницей, красивый стеклянный сосуд с остроочиненными простыми и цветными карандашами, рядом раскрытый перочиный ножичек в зеленой обойме. Над столом, справа от окна,— ба­рометр.

После голодухи на Курщине, вызванной двумя подряд засушливыми годами, Константин Михайлович инстинктив­но боялся засухи и здесь, в Белоруссии. Нет дождей — нет ни хлеба, ни картошки, ни овощей, ни яблок, ни гри­бов. На Курщине жирные черноземы, а без дождей все выгорает, все идет прахом. На Беларуси земли скудные: в основном песочки, иногда суглинок, а идут дожди — и все растет: и рожь, и пшеница, и бульба, и лен. Бывают годы, когда дожди затопят поля, положат хлеба, зальют бульбу. Но чаще влаги в меру и тепла вволю. Потому так любил хозяин кабинета смотреть на барометр — на это хитрое устройство, как будто от него, а не от природы все зависело.

Здесь же, в кабинете, стояли рядом два книжных шка­фа. В них — любимые книги, справочники, различные эн­циклопедии и словари, белорусские дореволюционные и советского времени издания, переплетенные годовые под­шивки «Нашай нівы» и, естественно, сборники самого Якуба Коласа.

У кафельной печки была Юркина территория. На не­большом, но удобном столике лежали его книги и тетрадки. За этим столиком Юрка готовил уроки. Здесь же, на ку­шетке, спал; за кушеткой лежал его спортивный инвен­тарь: гири, гантели, теннисные ракетки.

Между печкой и Юркиной кушеткой лежала на полу выделанная шкура большого бурого медведя — подарок друзей на новоселье. Шкура выглядела внушительно и экзо­тично: раскинутые лапы с когтями, раскрытая пасть, стек­лянные глаза.

Юрка перебрался в отцовский кабинет после того, как в их доме поселилась семья