На простор - Степан Хусейнович Александрович

Хотя до отъезда в Москву оставалось еще почти две недели, в доме в Войсковом переулке все было поставлено на ноги: не шуточки, человек все же едет не куда-нибудь, а в Париж, едет на люди, за границу, надо снарядить его как следует. Минский портной из самых хваленых, Ёсель с Немиги, ради такого дела сшил светлый костюм-трой­ку из чистой шерсти. Мария Дмитриевна купила на Комаровке ладный кус отменной ветчины с запахом всех соот­ветствующих приправ и специй, к тому же у нее давно было отложено фунта три грудинки собственного посола. Жен­ские соображения сводились к одному: будет Константин Михайлович сыт — ему и Париж осматривать будет инте­реснее...

Выехал он в Москву на день раньше, чем планирова­лось: Мария Дмитриевна попросила завернуть в Клязьму и отвезти ее брату минский гостинец — корзиночку клуб­ники, уродившей в то лето на удивление. Что ж, и это нужно!

По приезде из Клязьмы он получил документы, деньги и всю необходимую информацию. Выезжать в субботу, 15 июня, после полудня, экспрессом Москва — Варшава, а уж там пересадка на прямой поезд в Париж. Советская делегация была большая и представительная. Ехали на конгресс Алексей Толстой, Всеволод Иванов, Борис Пастер­нак, Федор Панферов, Павло Тычина, Иван Микитенко, Галактион Табидзе, Лахути и многие другие. В Париже к ним должны были присоединиться Илья Эренбург и Ми­хаил Кольцов.

Тихим летним утром оставили позади Минск. Константин Михайлович стоял в коридоре у окна и безотрывно смотрел вперед, на запад. В Негорелом в купе вошли наши погра­ничник и представитель местной таможни. Потом экспресс еше добрый час стоял на советской стороне и наконец поплыл через лес все ближе к границе. Ну, где же оно, то место, та межа, что располовинила его, Константина Ми­хайловича, сердце, отрезала его от матери, братьев и сестер? За окном показался полосатый столб с советским гербом, а потом тянулись то боровой лес, то перелески молодой сосны и олешника, временами возникали еше какие-то столбики, порой и с колючей проволокой, неглубокие ка­навы и канавки, но того проволочного забора, который он предполагал увидеть на самой границе, все не было. Вот наконец лес с одной стороны оборвался, показались соло­менные крыши хат, а за ними узенькие полоски хлебов и картошки. Значит, граница осталась позади.

А вот наконец и Столбцы. Константин Михайлович не столько узнал, сколько догадался, что это и есть его родная станция. Сколько раз он отсюда, из Столбцов, пускался в малые и большие, в далекие и близкие дороги? Сколько раз с трепетом возвращался сюда, чтобы немного погодя попасть в объятия матери или дядьки Антося? А сейчас станция выглядит чужой и незнакомой, не верится даже, что это Столбцы. Станции не узнать, потому что старого здания вокзала уже нет, вместо него — кирпичное строе­ние в польском стиле, на стенах чужие надписи, строго огорожены вход и выход. На перроне людей мало, из поез­да никто не выходит и никто не садится. Расхаживают лишь какие-то местные польские чины в черной форменной одежде, в фуражках-конфедератках с большими козырь­ками. Вот они заглянули в вагон, выполняя какие-то фор­мальности, а минут через двадцать пассажиры пересели в польский состав и поехали дальше.

Стоя у окна, Константин Михайлович угадывал знако­мые дома. Вон Шварцев шинок, где они когда-то встре­чались с Семеном Самохвалом, вот здание, где была почта. Кто-то едет на подводе по дороге на Акинчицы, за телегой бежит хорошенький, редкой пестрой масти жеребенок... Все так просто, обычно и в то же время недосягаемо...

Сесть бы ему на ту подводу и доехать до Миколаевщины. Вот была бы встреча? Как они там, Юзя и Михалина, Юзик с Михасем? Никто из них не знает, что он се­годня был в Столбцах, а то пришли бы хоть издали взглянуть на брата... Надо будет поговорить в Варшаве с нашими насчет разрешения, чтобы наведаться на день-другой в Миколаевщину. Неужели это невозможно?

Мечты Константина Михайловича улетали далеко, и он с горечью подумал: «Вот как оно бывает на свете: попасть в Париж оказалось легче, чем в Миколаевщину». Кому бы это раньше могло прийти в голову!

В это время поезд простучал по железнодорожному мосту через Неман. После весеннего половодья река уже вошла в берега, но течет широко и раздольно. По одну и по другую сторону Немана кое-где стоят стожки, но боль­шинство делянок еще в прокосах. Только-только нача­лась сенокосная страда.

— Ну что, Константин Михайлович, любуемся Нема­ном? — доброжелательно спросил сосед по купе Павло Тычина.

— И Неманом, и всею округой,— ответил он.— Это же моя родина, отсюда по прямой каких-нибудь десять километров до места, где сейчас живут мои братья и сестры...

Их разговор слышал Галактион Табидзе, стоявший рядом. Заинтересовался. Павло Тычина и Якуб Колас прочли ему популярную лекцию о Рижском мирном дого­воре, о Западной Беларуси и Западной Украине.

Проехали Барановичи, реку Щару, Ивацевичи. Кон­стантин Михайлович смотрел на бегущие за окном бело­русские поля. То по одну, то по другую сторону полотна покажутся деревенька с церковным куполом, местечко с острым готическим шпилем костела, бегут леса и пере­лески, мелькают узкие крестьянские полоски. Воскре­сенье, потому и не видно людей в поле, потому нет их на станциях и полустанках, только там-сям на лугу или на полянке у леса пасутся коровы и овцы, а пастушок завист­ливо посматривает вслед поезду...

Под вечер были в Варшаве. На перроне делегацию писателей встречал советский посол в Польше со всею своей свитой. Кому не интересно увидеть живых классиков совет­ской литературы, поговорить с ними. Жаль только, что ско­ро, через какой-нибудь час, им надо было ехать дальше, на Париж. Тем не менее Константин Михайлович успел перего­ворить с первым секретарем посольства насчет того, как бы на день-другой заглянуть в Миколаевщину. Что, если похло­потать?

— Трудное дело, — ответил тот. — После процесса над Громадой получить такое разрешение, считай, невозможно. Но попытаемся...

После Варшавы писательская делегация разделилась. Одна группа поехала поездом Варшава — Берлин — Ганновер — Брюссель — Париж. Вторая направлялась в прямом вагоне Варшава — Париж через Чехословакию, Австрию и Швейцарию. Константин Михайлович попал в ту, вторую, группу и не каялся, что ему случай подсунул такой маршрут. Хотя он забирал несколько на юг и в Париж они приеха­ли на восемь часов позже, чем первая группа, зато побывали в четырех странах, увидели живописные Судеты, Кар­паты и Альпы, сумели рассмотреть промышленное сердце Европы — Чехословакию, ее прославленные ж исторические и курортные места. Горные пейзажи в