На простор - Степан Хусейнович Александрович

Чехословакии перехо­дят в зеленую равнину, густо пересеченную железными дорогами. Поезда идут не только по параллельной колее, но и мчатся почти перпендикулярно слева и справа. И пассажирские, но чаще товарные. На каждой большой и малой станции грузятся какие-то машины, станки, наполненные и порожние бочки, стеклянные бутыли. Повсюду высоченные трубы, и из них тянется то черный, то белый, то желтый дым. Деревни всё каменные, на немецкий лад, дома больше двухэтажные, под красной черепицей. Дороги неширокие, но досмотренные, к каждому хутору проведена ниточка шоссе. Все чистенькое, опрятное, приветливое и веселое.

Не заметили, как очутились в Австрии. Дорога на глазах пошла вверх, чаще стали попадаться туннели. Когда пере­секли Дунай, слева встали Альпы, поросшие лесом. Мосты через горные реки и ручьи, в самых диких и недоступ­ных местах — старинные феодальные замки и крепости с готическими башнями, а на зеленых лужайках и юрах мир­но пасутся овцы.

Смотрел Константин Михайлович на эту экзотику, где все было для него ново и неожиданно, а из головы не вы­ходила хатка в Смольне — последнее земное пристанище его матери, дядьки Аитося. Сейчас там за хозяина его брат. Сам он не был в Смольне двадцать лет, и когда попа­дет туда — неизвестно. Может, и удастся заглянуть на об­ратном пути, но вряд ли. Хатка, должно быть, осела, требует ремонта, а липы, которые он посадил по возвращении из тюрьмы. поди, уже высоко поднялись над хлевом. Жаль, что земля бедная, один песок. Может, за двадцать лет поле хоть немного обиходили, удобрили. Как там они, бедолаги Мицкевичи-Альбутские? Как и чем им помочь?

Прилег он отдохнуть в Австрии, а проснулся в Швей­цария. Тут настоящее царство гор, лесов и озер. Один тун­нель сменяется другим. На каждом шагу какие-то игрушеч­ные города и городки. Иногда кажется, что поезд прони­зывает нескончаемую дачную местность: дома и какие-то башни среди зеленых деревьев возникают то с одной, то с другой стороны...

На пятые сутки пути пересекли наконец границу Фран­ции. Гористая Бургундия перешла в равнинную Шампань. Всюду виноградники, абрикосовые и персиковые сады, нали­ваются хлеба. Видно, что земли тут отменно плодородные, дожди идут в меру: все в полях настолько зелено, что на расстоянии кажется синим.

В ночь на 19 июня были в Париже. Утомленный доро­гой, он не помнит, как ехали парижскими улицами. Удивила его только многоцветная реклама ночного города. Буквы и различные фигуры то, казалось, бежали под колеса автомо­биля, то полосовали небо и светились совсем рядом справа и слева. Реклама была столь навязчива и неожиданна, что, лежа в постели в гостинице «Палас-Отель» на бульваре Сен-Жермен, еще долго видел ее сполохи в окне.

Назавтра был дружеский обед в советском культурном центре, а вечером все делегаты пошли на ревю в «Казнно­ле-Пари». Как известно, гости начинают знакомство с Пари­жем с ревю — своеобразного музыкально-танцевального обозрения.

В ревю было все: новейшие танго, фокстроты, самбы и румбы, их исполняли симпатичные, с пленительными фор­мами девицы в весьма условных и легких одеяниях. Вы­ступления были одиночные, групповые и массовые, цель же одна: развеселить, увлечь молодых гостей — туристов, кото­рыми кишел летний Париж, заставить их раскошелиться.

21 июня в шесть часов вечера по местному времени в красивом и величественном Дворце Согласия открылся Всемирный конгресс писателей в защиту культуры. В гранди­озном амфитеатре собралось около трехсот делегатов — представителей тридцати восьми стран. Из европейских стран не было только официальных представителей Германии и Польши. Много было журналистов, корреспондентов демо­кратической печати всего мира, студентов и туристов, хотевших посмотреть на необычный форум прославленных сателей.

Вступительное слово произнес Андре Жид, он же зачит приветствия Ромена Роллана (тот в это время был в дорогe — выехал в женою в Москву), Максима Горького, Эрнеста Хемингуэя. В первые дни выступили Генрих Манн, Анри Барбюс, Луи Арагон, Лион Фейхтвангер, Илья Эренбург, Федор Панферов, Всеволод Иванов. Выступал в боль­ших черных очках, с усами и бородой, загримированный немецкий писатель. Он смело говорил, как живут, работают и борются с фашизмом честные литераторы Германии. После него выступил Галактион Табидзе, потом долго и нудно разглагольствовала какая-то троцкистка, ее сменил фран­цузский католический писатель.

На следующий день после открытия конгресса фран­цузские писатели как хозяева устроили банкет в честь совет­ских гостей. У хозяев тамадой был живой и остроумный Анри Барбюс, у гостей — Илья Эренбург с Михаилом Коль­цовым. Произносили тосты, звучали музыка и песни, после шампанского и коньяка пошла веселая и дружественная беседа, обмен сувенирами.

Всех побил таджикский поэт Абулькасим Лахути. Он по­просил слова, произнес тост по-своему и подарил Анри Барбюсу яркий восточный полосатый халат и красивую вы­шитую тюбетейку самаркандской работы. Французский пи­сатель с радостью принял подарок, обнял Лахути, расцеловал и под громкие аплодисменты примерял экзотическое обла­чение. Пронырливые корреспонденты оказались тут как тут, и назавтра многие французские газеты опубликовали сни­мок: Анри Барбюс в полосатом таджикском халате и пестрой тюбетейке.

24 июня выступил на конгрессе и Якуб Колас. При­знаться, Константину Михайловичу с тех пор, как он занял пост вице-президента Академии наук Белоруссии, выступать приходилось часто и перед разными слушателями, но в Па­риже он поднимался на трибуну с огромным волнением. Может быть, в этом зале выступали в свое время еще Робес­пьер или Марат, Виктор Гюго или Жан Жорес. А теперь впервые прозвучит белорусское слово. Это обязывало гово­рить смело и красочно, ярко и остро, лаконично, но так, чтобы поведать о прошлом и о сегодняшнем дне своего наро­да. Он обвел глазами зал, пригладил усы и начал...

Сперва говорил о горестной доле Беларуси — западной окраины Российской империи. Потом — об империалистической войне, Октябре, создании Советской Белоруссии, культурном расцвете, задачах белорусских писателей в борьбе за мир и счастье народов...

Когда в тот день Константин Михайлович вышел после заседания в фойе, его остановил там молодой, лет под тридцать, человек. Он был просто, чтобы не сказать бедно, одет, в поношенных башмаках, но симпатичное, в обрамлении русых волос лицо с проницательными голубыми глазами све­тилось радостной улыбкой, сразу выдававшей в нем земля­ка. братку-белоруса.

— Поздравляю вас, дядька Колас! — протянул руку незнакомец. Я уже третий день здесь и все не осмеливаюсь подойти к вам...

Это был крестьянин из Борунов, что на Виленщине. В 1927 году он приехал во Францию на заработки, устроился сперва чернорабочим, а потом нашел место на молочной ферме под Парижем. Года два тому хозяин умер, жена ферму пусти­ла с молотка и Миколе — так звали молодого человека — пришлось ехать в Париж искать какое-нибудь другое заня­тие. Было жто нелегко: