На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Мария Дмитриевна. Сам Константин Михайлович держался молодцом: к нему хвороба не пристала. Но зато он исполнял обязанности сестры милосердия: ходил в аптеку за лекарствами, заваривал травы, сам кухарничал и топил печи, расчищал дорожки от снега. Разумеется, ходил и на службу в Академию наук, начал писать поэму «Рыбакова хата». А за окном в тот год лютовала зима: давно мороз в Белоруссии не показывал так свою силу.

В конце февраля 1940-го стало известно, что крестьяне Миколаевщины выдвинули Якуба Коласа кандидатом в де­путаты Верховного Совета БССР. Теперь уже никуда не де­нешься: надо ехать на встречу с земляками-избирателями. А тут еще и повезло: мороз сдался. Можно и нужно было со­бираться в дорогу. Запланированы встречи с земляками в Барановичах, Новом Свержене и в родной деревне. Констан­тин Михайлович настоял на том, чтобы начать с Миколаев­щины.

Денек 7 марта выдался тихим, солнечным, с небольшим морозцем. Дорога была санная, и пара лошадей легко мчала возок с тремя седоками. Проскочили переезд, редкий сосонник. Показались Акинчицы. Приземистые хатки и хозяй­ственные строения казались еще ниже под щедрым снеж­ным покрывалом.

Константин Михайлович из писем знал, что где-то здесь, в Акинчицах, живет теперь его старший брат Владик, не там ли, у леса, его усадьба? «Надо бы завернуть к нему в гости. Да уж ладно, в другой раз. Может, и он ждет меня в Миколаевщине. Где-то здесь должен быть дом с лосиным рогом. Где же это он? Неужели нет его? Да вот он! Тоже врос в зем­лю и в снег...»

Пошел лес, знакомый каждым придорожным деревом и деревцем. Сколько он тут когда-то походил один или с Семе­ном Самохвалом и Алесем Сенкевичем. Вот здесь когда-то стояла огромная лужа, не пересыхавшая даже в сухое лето. А за теми можжевеловыми кустами тропочка вела на Альбуть. Теперь все тут укрыто снегом.

Лошади не сбавляли хода. Через полчаса лес рассту­пился и впереди показались хаты, а над ними церковный купол и звонница. Миколаевщина! Когда выехали на пригорок, справа обозначились редкие сосны на Теребежах, еще даль­ше — высокие липы в Смольне (саму хатку загораживали Теребежи), а там и закованный в лед Неман, за ним дубы в Бервенце́. Дорогие, родные места! Хотелось сразу свернуть туда, направо, где на отшибе от деревни стояла их лачуга, слепленная когда-то после пожара дядькой Антосем и ма­терью. Там жил теперь брат Юзик с семьей. Но Константин Михайлович знал, что надо ехать в школу, где произойдет официальная встреча с земляками. Вон они ждут на улице, большая толпа собралась, машут руками, снимают шапки. Когда подъехали ближе, он соскочил с саней. Навстречу ему бежали мужчина в длинном старом кожухе и женщина в зна­комом шерстяном платке, в котором приходила к нему мать, когда он сидел в минском тюремном замке. Да это же брат Юзик и сестра Михалина. Михалина плакала и приговари­вала:

— Кастусь! Кастусёк!

— Дорогие мои, милые! — заплакал и он.

Юрка

Юрка в июне 1940 года успешно окончил географиче­ский факультет БГУ и ждал повестки в армию.

Мать не раз любовалась сыном, его стройной рослой фигурой, серьезным, волевым выражением глаз, и если никто не видел, ни с того ни с сего вытирала слезу. Юрка не был красавцем, но какие-то особые привлекательность и взрослость ощущались в его облике: высокий отцовский лоб, светлые волосы, серые вдумчивые глаза, правильный нос, немного пухлые, еще юношеские губы. Правда, иногда глядя на сына, Мария Дмитриевна все же думала: мальчишка, еще зеленый мальчишка. Иной раз она видела, как Юрка умело повязывал галстук, надевал серый костюм, зачесывал на бок волосы и как-то уже совсем по-взрослому, независимо говорил:

— Мама, я взял ключи, схожу в кино и, может быть, на танцы.

Тогда, в то памятное лето, Мария Дмитриевна поняла: Юрка вырос, он уже взрослый человек. Что ни говори и ни думай, это реальный факт. Он сам это хорошо знает и спокойно ждет, когда прибудет повестка.

Юрка ушел служить.

Теперь, вспоминая сына и долго-долго разглядывая его фотокарточку, стоявшую на высоком комоде, Мария Дмит­риевка, когда никого не было дома, тихо спрашивала:

— Как ты там, сынок?

Ночами не спала, все думала о Юрке и часто плакала.

— Ты чего это? — спросил ее однажды Константин Михайлович.

— По Юрке душа болит. Чует мое сердце недоброе.

— Вот еще выдумала. Ты и в Обояни все плакала.

— А разве мы там мало хлебнули?

— Да уж хватило... Но теперь другое время,

— Ой. не скажи! Если, не дай бог, начнется война, снова нахлебаемся горя. А Юрке первому достанется...

Мария Дмитриевна имела в вицу, что Юрка служил в кон­ном артиллерийском полку под Ломжей, в местечке Стависки. Это было почти на самой границе с немцами, хозяйничав­шими на польской земле.

Сам Константин Михайлович знал, кроме того, что Юрка проходит так называемый курс молодого бойца, самый труд­ный период в службе новобранца. Он хорошо помнил, как в школе прапорщиков их муштровали, гоняли и дергали сол­дафоны-фельдфебели. Плохо, что полк на конной тяге, а Юрка с лошадьми почти не имел дела. Правда, летом любил проехаться верхом.

Но хуже и опаснее всего было другое: в воздухе пахло порохом. В Европе давно уже полыхала война. Вернее даже сказать — отполыхала, причем пока в пользу немцев. Весной 1940 года они захватили Данию, повели наступление на Норве­гию. Самое же удивительное и страшное, что прусские ге­нералы умело и легко обошли линию Мажино, вынудили сдаться Голландию, Бельгию, прижали в Дюнкерке английйские и французские войска, а 14 июня 1940 года Париж (подумать только!) сдался без боя...

Константин Михайлович не мог себе представить, что по улицам прославленного и прекрасного Парижа, который всегда останется у него в памяти, марширует гитлеров­ская солдатня. Минуло всего каких-то пять лет, а сколько перемен произошло в Европе! Он ехал на конгресс через Польшу, Австрию, Чехословакию, Швейцарию и Францию. Теперь уже нет Польши, есть только генерал-губернатор­ство с центром в Кракове, нет самостоятельной Австрии, есть только часть немецкого рейха, нет Чехословакии, а есть протекторат Чехии и Моравии и отдельно — «респуб­лик» Словакия, осталась суверенной лишь Швейцария, оккупирована бо́льшая часть Франции со столицей. События во Франции удивили и потрясли весь мир: хваленые фран­цузские и английские армии бросили в Дюнкерке всю свою военную технику. Теперь немецкие самолеты бомбили горо­да и промышленные центры Англии. Летом 1940-го начались бои в Северной Африке. А что дальше? Не надо было быть пророком и дипломатом, чтобы понять, что августовский пакт