На простор - Степан Хусейнович Александрович

Худо и то, что и в природе в тот памятный год творилось неладное.

Началось с того, что зима с 1939 на 1940 год выдалась необыкновенно суровой. Когда такое бывало, чтобы на Бе­ларуси морозы добирались до 36-38 градусов, а местами, говорят, даже подскакивали по ночам до 40! Пострадали сады, мороз выкосил груши — слуцкие бэры, сапежанки, цукровки и многие другие более морозоустойчивые сорта. Вымерзли не только груши, но и яблони, сливы, даже сморо­дина и крыжовник.

Весна тоже была сухой и очень холодной. Она чем-то напоминала курскую засуху 1920 года. Выгорали или вовсе не цвели земляника, черника и лесная малина, обмелели реки, высохли ручьи и болота, без поры желтели яровые, за­хирела картошка. Изо дня в день почти весь июнь дул во­сточный суховей. В конце месяца температура поднималась до сорока градусов жары.

Константин Михайлович жил с семьей у Леонида Щербы все в той же Березянке, ходил на Свислочь ловить рыбу, которая не ловилась, купался и с надеждой посматривал в небо. Может быть, сегодня наконец соберется дождь? А небо оставалось светло-синим, высоким, с редкими прозрачными облаками, сулившими солнце и жару.

Однажды как-то вод вечер поднялся ветер, зашумели леса, деревья возле хаты. Посыпались пожелтевшие прежде времени листья. Всю ночь бушевал ветер. Константин Михайло­вич вставал, смотрел на хмурое небо (на нем погасли заез­ды) в надежде, что теперь-то нагонит дождь. Но утром посмотрев на барометр, лишь в недоумении развел руками — стрелка почти не стронулась с места. Правда, похолодало. Солнце в тот день так и не пробилось сквозь тучи, но и капли дождя не упало с неба...

Константин Михайлович в досаде накинул на плечи сте­ганку, пошел на реку. Может, хоть теперь будет клев? Сидел с удочкой на берегу, озяб и, чтобы согреться, раз­вел костерок. Вот так-то! Вчера не было спасения от жары, а сегодня, 1 июля, стеганка не может согреть...

Вскорости все же потеплело, а ровно через десять дней пошли дожди,— и все ожило, расцвело в природе. Не то что когда-то на Курщине. Озимые, правда, прежде времени дос­певали, а яровые стали набирать силу, зазеленели, разве что где-нибудь на песчаных пригорках не могли оправиться. Картошка тоже пошла в рост как ни в чем не бывало. Подня­лось все в огороде, зацвели огурцы, метра на два вымахали конопля и подсолнечник, а самое главное — полезли грибы. Не только лисички, а даже и боровики. Такие славные, тол­стенькие, чистые...

Константин Михайлович давно забросил удочку и другое рыбацкое снаряжение и переключился на грибы. Чуть рас­светет, он — лукошко в руки и в лес. Сначала боровики объявились только в березняках, где-нибудь на пригреве у дороги, куда заглядывало солнце, на открытых полянках, а потом пошли и в боровом лесу. Как-то принес он девятнад­цать штук маленьких боровичков, только один был большой. Назавтра всего одиннадцать, а там сорок один, семьдесят три, и пошло, и пошло... Теперь он поднимал по утрам сыно­вей — Данилу и Михася. Мария Дмитриевна оставалась сушить лесную добычу, а иногда и она подключалась к ним и приходила не с пустыми руками. Насушили боровиков дай боже! И самим хватит, и можно послать в Клязьму. И в Мо­скву — Сергею Городецкому.

Осенью Константину Михайловичу случилось поехать в те края, где служил Юрка. В Белостоке в октябре 1940 го­да проводилась очередная сессия Академии наук БССР.

— Костусь,— сказала Мария Дмитриевна,— ты знаешь, что Белосток совсем близко от Ломжи? Постарайся прове­дать Юрку.

Все ехали на сессию поездом, а он — на своем «форди­ке». Ехал на машине с тем расчетом, чтобы заглянуть к Юрке. Мать напекла, наварила, нажарила всякой всячины, купила на Комаровке хороших яблок и груш, положила и своих.

Константин Михайлович не представлял, как он попадет в Стависки. Но все устроилось просто, хотя и потребовалось вмешательство случая. В президиуме сессии, преследовав­шей не только научные, но общественно-политические цели, сидели военные. В перерыве он разговаривал с одним полко­вым комиссаром и высказал свою просьбу. Тот позвонил куда-то, отдал приказ и сказал:

— На въезде в Ломжу завтра в одиннадцать вас будет ждать мой адъютант лейтенант Сидорцов. Он вас проводит в Стависки и поможет найти сына. Транспорт у вас есть? Та­кой вариант устраивает? На всякий случай запишите мой телефон...

Все сложилось, как было запланировано. Лейтенант Сидорцов встретил «фордик». Одно задело и потрясло Кон­стантина Михайловича, наглядно показало ему облик совре­менной войны — сама Ломжа. Небольшой старинный, надо думать, красивый, тихий и зеленый городок лежал в руинах. Его изуродовали немецкие бомбы в сентябре, в первые дни войны. Двух- и трехэтажные здания магазинов и учреждений в самом центре зияли провалами окон и дверей. Пан Езус не смог защитить, прикрыть от войны и два костела с высокими готическими башнями: вблизи одного, должно быть, разор­валась бомба и взрывной волной разворотило стену и со­рвало крышу; второй, скорее всего, стал жертвой артилле­рийского обстрела — повреждена башня, а весь белый фа­сад выщерблен пулями или осколками. Попадалось много пепелищ с остовами печей, обгоревших деревьев, а на самой дороге — воронок от бомб и снарядов, засыпанных пес­ком.

Юрки в казарме не оказалось, он был на каких-то работах. Часа через три объявился и, завидев отца, бросился ему навстречу. В обмотках и армейской форме Юрка выгля­дел высоким и худым. На лице недоумение и тревога.

— С мамой что-нибудь? За мной приехали? — спросил он вместо того, чтобы поздороваться.

— Нет, сынок, все у нас хорошо... Это я был в Белостоке и приехал посмотреть, как тебе служится...

Дома Мария Дмитриевна без устали расспрашивала о Юрке: как выглядит, хорошо ли кормят, был ли рад встрече. Константин Михайлович, конечно, утаил, о чем подумал сын, увидев его. Не сказал и о том, какие чувства испытал, когда увидел Юрку холодным октябрьским днем в легкой солдатской гимнастерке. Говорил он с сыном не больше получаса, потому что надо было засветло вернуться в обла­стной центр. Лейтенант Сидорцов предупредил, что вече­рами тут стреляют из кустов по машинам, поэтому ему при­казано проводить Якуба Коласа до самого Белостока.

Мария Дмитриевна долго не могла успокоиться. Ее инте­ресовало об армейской службе буквально все:

— Костусь, а ты спросил у Юрки, почему он отве­чает не на все мои вопросы?

— Видимо, ты задаешь такие вопросы, на которые солдат не имеет права