На простор - Степан Хусейнович Александрович

Уже сидели в машине, когда Константин Михайлович вдруг закричал:

— Подождите, подождите!

Он выскочил, отпер и распахнул двери в дом (пока, не дай бог, сгорит, пусть люди возьмут что им нужно — всё какая-то польза), потом подбежал к сараю и выгнал из за­кута небольшого белого кабанчика:

— Живи, Белый! Рано тебе смолиться...

Кабанчик испуганно взвизгнул и метнулся через откры­тую калитку на огород...

Часа через два после этого в Войсковый переулок при­бежал Юрка. Еще издали он увидел, что все деревянные до­ма сгорели. Догорал и их дом. Остался только опаленный жаром тополь. С Юркой было еще два красноармейца со стрелковых сборов. Они побывали в трех военкоматах, но нигде никого не застали. Правда, какой-то раненный в обе ноги капитан, которого везли на двуколке, сказал, что есть приказ всем бойцам кадровой службы собираться в Уручье, а раненым добираться до Колодищей. Теперь стало ясно: враг действительно рвется к Минску, надо спешно уходить из города. Юрка хотел сказать об этом отцу, вместе с друзьями захватить что-нибудь из вещей и, если удастся, погрузить семью на поезд в Колодищах.

Он подошел ближе к пожарищу, посмотрел на сиротливо стоящие печи, смахнул слезу. Все уехали. Скорее всего на машине, раз ее нет на месте. Но куда? Доведется ли с ними встретиться?

ЭПИЛОГ

Безжалостная буря

Теперь осталось рассказать о последних полутора десятках лет творческой работы, забот и тревог, радостей и горестей человека, которого белорусы по праву назвали своим Народным поэтом. Многое пережил он за войну, не первую на его веку. Война принесла смерть его близким: в сентябре — октябре 41-го на фронтовых дорогах Смолен­щины затерялись следы любимого сына Юрки; погиб Янка Купала — лучший друг и сподвижник, с которым долгие годы шли рядом, умерла Мария Дмитриевна — верная и заботливая спутница нелегкой жизни. Были и другие утра­ты, раны от которых долго не могли зарубцеваться.

Были, однако, не только утраты. Была прежде всего Победа. Великая и долгожданная Победа над врагом, посягнувшим на родную советскую землю. После войны менялся облик Минска, всей белорусской земли, менялась и Миколаевщина, куда чаще и чаще заглядывал Константин Михайлович в гости к брату и сестрам, к своим дорогим землякам.

Прибавилось кое-что и на его книжной полке. Закончена поэма «Рыбакова хата», написана третья книга трилогии «На ростанях», близилась к завершению поэма «На шляхах волі».

Но старость и болезни неумолимо брали свое, болели руки и ноги, не оставляла в покое пневмония. Правда, в изболевшейся душе и надорванном сердце до поры до вре­мени держалось извечное крестьянское: он не мог без труда, а чтобы трудиться, надо было жить. И в то же время, реально и трезво глядя на жизнь, он все сильнее и сильнее чувствовал уже, как сам говорил, земное притяжение...

Военный и особенно послевоенный период творческой деятельности Якуба Коласа широко отражен в его стихах и публицистике, в дневниках, в содержательном и обильном эпистолярном наследии, в воспоминаниях современников. Нет нужды детально рассказывать и о внешних событиях его жизни: многое на этот счет можно почерпнуть в ме­муарной литературе. И все же...

...Поначалу думалось, что надо только выехать за город от бомбежки и пожаров, но едва остался позади Дом печати, как стало очевидно: возвращаться в Минск нель­зя. Город горел: в стороне Кальварии черный дым подни­мался высоко в небо, пожары полыхали на Сторожевке, на Ляховке, за Комаровским рынком, горело и за парком Челюскинцев, в Красном урочище. Со всех минских улиц в Московское шоссе вливались грузовые и легковые автома­шины, подводы. Многие шли пешком. Шли штатские, шли и военные, хмурые, изможденные...

В пути договорились, что шофер сейчас же вернется в Минск, возьмет свою семью и они вместе будут проби­раться на восток. Еще до наступления темноты шофер уехал на их машине в город, пообещав, что скоро вернется на условленное место в лесу вблизи совнаркомовских дач. Давно стемнело, а машины нет и нет. Мария Дмит­риевна с Михасем прилегли под кустом на траве. Констан­тин Михайлович и Данила остались стеречь: они еще верили, что машина вернется. Ночь была душная и тревожная. Казалось, что горит все вокруг, со всех сторон стояло зарево. Ближе к рассвету от тяжелых разрывов содрогну­лась земля: опять бомбежка.

Машина не пришла и утром. Значит, что-то стряслось. От людей узнали, что поезда до Минска не доходят, а оста­навливаются в Колодищах и возвращаются обратно. Взяли они весь свой скарб (чемодан с одеждой и корзинку с едой) и двинулись на Колодищи. Там посчастливилось сесть на товарняк. Добрались до Орши. Поезд остановил­ся перед семафором: немецкие самолеты бомбили железно­дорожный узел. Пришлось прятаться в лесу. Когда бомбеж­ка прекратилась, Данила сбегал на станцию и позвонил в Левки Янке Купале. Под вечер приехала Владислава Францевна с шофером. Поехали в Левки. Там провели не­веселую ночь с 26 на 27 июня 1941 года.

Янка Купала рассказал, что война застала его в Каунасе,

23-го он был в Минске, а на рассвете следующего дня они с Владиславой Францевной выехали в Левки и добра­лись еще без особых приключений. Теперь надо решать, ког­да трогаться дальше.

Владислава Францевна потчевала Марию Дмитриевну с сыновьями, а Иван Доминикович с Константином Михай­ловичем поднялись на верхнюю террасу и в потемках просидели всю ночь. Разговаривали, курили, а больше молчали и думали. Было видно, как из Копыси на Могилев изредка проползали поезда. В воздухе натужно ревели немецкие самолеты, дважды за ночь они бомбили Оршу.

Едва рассвело, снизу послышался спокойный голос Владиславы Францевны:

— Мужчины! Идите пить чай!

После завтрака шофер повез Мицкевичей в Оршу, но в Копыси повезло: встретили грузовую машину из Гродно и с нею доехали кружным путем до Калинина, откуда уже поездом добрались до Москвы. Месяц прожили в Клязьме, а 7 августа выехали в Ташкент, где было намечено собрать сотрудников Академии наук БССР.

Семь суток тяжелейшей дороги. В вагоне жарко, не про­дохнуть, на вокзалах уйма народу, ничего не докупишься. Остановились в Ташкенте сперва в гостинице, потом полу­чили небольшую комнатку на окраине города, а в ноябре у них уже была хорошая и уютная квартира, можно сказать, в центре.

Одно тревожило: на фронтах шли тяжелые бои, немцы рвались к Москве и Ленинграду. Беспокоила и судьба Юрки. Последнее его письмо было датировано 20 сентября, находился он на Западном направлении: 49-й конно-артил­лерийский полк, 3-й дивизион, 8-я батарея.