На простор - Степан Хусейнович Александрович

в зеленом мху, и только темная шапка выдает. Или целой семейкой примостятся, вельможные, в вереске и знать ничего не хотят. Опустошенная за войну земля как бы возвращалась к своей прямой обязанности: давать людям хлеб и все, что положено к хлебу.

Тот год и закончился бы как нельзя лучше, если б он не послушался врачей и не поехал на лечение в Кисловодск. Ну и намаялся он на курорте, не дай ты, боже! Ко всем старческим хворям добавилась бессонница, разболелись зубы, потом — глаза, и наконец, простудил легкие. С какой радостью он вспоминал свои грибные походы в Болочанке. «Вот где курорт и отдых, да будут благословенны устьянеко-болочанская земля и тамошние сосонники!.. Никогда я не жаловал курортов, и никогда не было мне от них пользы...»

Не оставило доброй памяти лето 1948 года. Опять было мало дождей, а значит, и надежды, что уродят грибы. В письме своему секретарю и помощнику Максиму Лужанину Константин Михайлович писал: «Давно уже не было дождей. Мое мужицко-белорусское сердце начинает болеть, а глаза мои все чаще поднимаются кверху. Меня берет зло на старого Илью. Видно, загулял и забросил свою колесницу...»

Дважды — летом и осенью — наседала пневмония. При­шлось отлеживать бока в скучном стационаре. Месяца четыре урвала болезнь. Начатая в этом году третья книга трилогии «На ростанях» продвигалась медленно, со скри­пом. Потому он и жаловался московскому другу Сергею Городецкому: «Не видел я лета, не был в лесу, не поднял ни одного боровика».

В 1949 году опять дважды воспаление легких. Впослед­ствии он подсчитает, что за двенадцать лет (1945-1956) 26 раз болел воспалением легких. Ослабли легкие, болело сердце, держалось высокое кровяное давление, ходили пят­на перед глазами. Процесс в легких вроде бы приоста­новился, но донимала бессонница, ломило кости, деревене­ли ноги. Ничего не попишешь — старость есть старость.

Неужели земля зовет? Неужели начинает действовать сила земного притяжения?

Значит, надо спешить, чтобы доделать все дела, назна­ченные ему на земле. Многое будет, разумеется, за ни сеть от настроения, а настроение, в свою очередь,- от погоды. Погода влияла на здоровье. А тут, как назло, весна сухая и холодная, лето сырое и тоже холодное и короткое. Поэтому главной своей отрады — грибов — теми летом и осенью он был лишен.

Зато лето и осень 1950 года выдались как никогда грибными. Будучи на отдыхе в Болочанке у своего доброго, еще довоенного знакомого Дя́тки, Константин Михайлович всякий день приносил много отличных черноголовых боро­виков. Одно было худо: подводили ноги.

Даже к концу сентября еще не отошли боровики, как случалось в худшие годы. С перерывами проходили дожди, стояла тихая осенняя теплынь. И он, хотя и неважно себя чувствовал, еще раз поехал в Болочанку, чтобы сходить по грибы. Пройдет метров двести-триста, сядет на пенек, отдохнет, отдышится и дальше. Побродит и снова садится отдыхать. Набрал корзину боровиков, можно бы соби­рать еще, но... После этой поездки Константин Михайлович вынужден был признаться: «Я еле-еле переставляю ноги». Дальше шло совсем пессимистическое: «Как видно, долго уже не покрасуюсь на этом божьем свете» (10 октября 1950). А в письме Михасю Лынькову читаем: «Старче­ское одиночество накладывает свою специфическую печать на образ мыслей и на настроение, на плод этих мыслей. И я пришел к окончательному выводу, что счастливой и веселой старости на свете нет, ибо старость ходит под ручку с немощью и хворобами». В этом же письме ироническое признание: «Был Колас Якуб, да ветер его оскуб».

Был в этих высказываниях итог трезвых размышлений и понимания извечных законов жизни. Хотелось завершить третью книгу трилогии и вдобавок написать цикл стихо­творений — о старости, о горечи прощальных дорог. Хоте­лось... Но врачи настаивали, чтобы он лег в больницу. К сожалению, сложилось так, что почувствовал себя плохо в Москве и слег там. Почти три месяца пролежал в больни­це, а потом еще в санатории «Барвиха». В одиночестве, в больничной палате встретил новый, 1951 год.

На поправку шло медленно. Этому было много причин. Сам Константин Михайлович считал, что организм его поизносился: «Мои легкие гнилая торба, все мои потроха стоптались, как старые лапти». Кроме всего прочего, бо­лели ноги. Не шло на пользу и то, что в «Барвихе» было холодно, ветер просто шастал по палате. Вспоминая «Королищевичи» (Дом творчества «Королищевичи» Якуб Колас не любил, называл Комарищевичами из-за близости бо­лота), он писал: «Я вспоминаю королищевичскую тундру, и она мне сейчас милее «Барвихи».

Между тем он упорно работал над трилогией «На ростанях». Каждый год в журнале «Полымя» печатал новые главы, готовился заканчивать поэму «На шляхах волі», собирал опубликованное для издания книгой.

Союз писателей и правительство республики решили отметить 70-летие Якуба Коласа своеобразным подар­ком — построить для него новый дом. 12 мая 1952 года Константина Михайловича в очередной раз положили в больницу, и в тот же день рабочие разобрали его хибару. После больницы, где поэт провел месяц с гаком, пришлось на все лето обосноваться в «Королищевичах». Лес тут был заболочен и запущен, водилось много комаров и змей, но в одном Константину Михайловичу повезло: в тот год столько уродило боровиков, что и в хваленой Болочанке отпала нужда.

В июле и августе он изредка наезжал из «Королищевичей» посмотреть, как идет строительство. Под соснами вырос двухэтажный красивый коттедж, он был уже под крышей, вставляли окна и двери. Работа шла полным хо­дом, мастера обещали дом сдать в сентябре, но, конечно же, затянули и закончили перед самым юбилеем.

Надо сказать, что к тому времени у Константина Михайловича возникла еще одна забота. Стоит ли удив­ляться, что, человек большого сердца и крестьянского склада души, он давно думал о благосостоянии жителя белорусской деревни, о повышении плодородия белорусской земли. Он знал, что одного призыва собирать камни с полей мало, надо искать какие-то новые способы и средства, чтобы поднять урожайность.

Случайно или не случайно, но попал ему в руки третий выпуск «Полоцко-Витебской старины» за 1916 год. В нем была помещена «хроника» Гваньини — итальянца, десять лет служившего ротмистром в Витебском замке. Хроника эта датировалась 1578 годом, перевод ее с латыни и соот­ветствующие примечания сделал известный белорусский историк и этнограф Алексей Сапунов.

Наблюдательный чужеземец описал интересный способ землепользования на Беларуси в конце XVI столетия. Суть этого способа сводилась к тому, что, раскорчевав делянку леса, высевали две части ячменя и одну часть ржи. В хронике утверждалось: «Ячмень выспевает, сжи­нается и убирается с поля в то же самое лето; рожь же из-под ячменя, едва поднявшуюся от