На простор - Степан Хусейнович Александрович

земли в виде густой тра­вы, оставляют на зиму. На следующий год эта рожь бывает столь урожайна и густа, что сквозь нее насилу можно проехать верхом, и столь высока, что едва можно увидеть человека, едущего верхом...»

Еще весною 1952 года Константин Михайлович, прочтя записки итальянца, задумал проверить на практике этот давнишний способ. На своем приусадебном участке он отвел делянку, огородил ее и высеял ячмень с рожью.

Этому экспериментальному полю, как он в шутку назы­вал свою делянку, Константин Михайлович, как ни был занят, все лето уделял немалое внимание. Землю он выбрал обычную, удобренную не лучше, чем остальная, и весною не подкармливал. Правда, ячмень взошел не густо (возможно, делянка не была как следует проборонована, и птицы повыбрали часть семян), но поднялся быстро и заглушил рожь. Потом он однажды приехал из «Королищевичей» и дал команду сжать ячмень. После этого рожь пошла в рост, и в конце сентября, когда она вытянулась выше колена, ее скосили.

Тем временем наступали юбилейные дни, спешно за­канчивали новый дом, надо было следить, чтобы все сдела­ли толком: и водопровод, и отопление, и крыша чтобы нигде не протекала,— хлопот полон рот. Да и зима выда­лась не из лучших для ржи: с осени долго не было настоя­щих морозов, глубокий снег лег на сырую землю. Поэтому весной рожь на делянке не имела товарного вида. Иногда казалось, что весь эксперимент пошел прахом. Но кто-то из известных ученых-селекционеров подсказал, что рожь надо пробороновать. И она сразу ожила, пошла в трубку, хорошо выколосилась. Лето 1953 года было благоприят­ным: в меру тепло, в меру дожди. Поэтому рожь на славу отцвела, на славу налилась и вызрела. В некото­рых кустах было по многу стеблей, колосья крупные. С небольшенькой делянки собрали восемь килограммов ржи.

Это был очевидный успех. А если учесть, что на де­лянке росло несколько яблонь, дававших тень и не позво­ливших ржи по-настоящему отцвести, то становилось ясно, что урожай мог быть и большим...

Тогда же, весной 1953 года, начался эксперимент и на опытном академическом поле в Боровлянах. Правда он шел с опозданием на один годовой цикл. Окончательный сбор урожая ржи в Боровлянах ожидался только через год, осенью...

Пока же выводы были такие:

Первое: описанный способ дает большую экономию семян обеих культур.

Второе: под обе культуры почва обрабатывается только один раз.

Третье: и ячмень, и рожь дают повышенные урожаи. Ячмень не заглушается сорняками, так как последним не позволяет пробиться наверх рожь, которая, в свою очередь, хорошо развив за лето корневую систему, делается более стойкой, лучше зимует, быстрее набирается сил весною и поэтому дает более длинный и тяжелый колос и более высокий стебель.

Четвертое: от укоса осенних зеленей ржи получается значительное количество зеленой массы, которую можно использовать для силосования.

Обо всем этом Константин Михайлович написал в различных популярных и научных изданиях. Сразу посы­пались письменные и устные опровержения. Возражения сводились к следующему: если выгодно, то почему этот способ отбросили и забыли? Второе: давнишний способ годится для свежевыжженных земель, удобренных золой. В иных же случаях требуется обильная подкормка, чтобы питательных веществ хватило для обеих культур — ячменя и ржи...

«Разумеется, этот способ требует уточнения: надо выяс­нить, как лучше готовить почву, когда, как и чем лучше подкармливать зеленя. Практика подскажет способы ска­шивания или стравливания ржаных зеленей, а также весеннего рыхления почвы... Теперь слово за исследова­телями...» — писал Якуб Колас в статье «Справа, якая заслугоўвае ўвагі» («Калгасная праўда», 1 сентября 1953 года).

В трудах и заботах незаметно бежали дни, месяцы и даже годы. В декабре 1953 года умер давний приятель из Болочанки Кастусь Дятка, а 29 августа 1954 года скончался в Акинчицах брат Владик. Все это отражалось на самочувствии и настроении: «С уверенностью могу сказать, что я уже безнадежно состарился: чувствую силу притяжения земли, плохо носят по ней мои ноги, память тоже притупилась». А в письме к знакомой он высказы­вается еще определеннее: «У меня такое ощущение, что 1954 год — мой последний год жизни. Чувствую себя плохо, и чем дальше, тем хуже». Начали сниться отец, мать и Мария Дмитриевна. Почему-то во всех снах он ждал из дальней дороги отца или мать, а их все не было. Ждал и Марию Дмитриевну — она, правда, приходила, грустная и усталая, жаловалась, что нездоровится, и снова готовилась в дорогу. Сон как сон... Но по народным приметам, если снятся покойники и ведут все время разго­воры о дороге, так это будто бы сама судьба уже готовит человека в тот путь, который не сулит возвращения...

И все же, несмотря на такие вот сны, на недомогание, 1954 год ознаменовался большой победой: закончена третья книга трилогии и полностью напечатана в «Полымi». Теперь стояла не менее важная и трудная задача: просмотреть две первые книги — «У палескай глушы» и «У глыбі Палесся»,— кое-что поправить, кое-что уточнить, еще раз пройтись по третьей книге, где дописать, где просто рубанком по сучку провести, чтобы трилогия «На ростанях», писавшаяся на протяжении тридцати лет с гаком, стала цельным произведением.

На склоне дней

Но если уж не везет, так не везет. Мало было привычных, через всю жизнь пронесенных хвороб, на тебе еще одну — острый аппендицит! В ночь с 18 на 19 января 1955 года дав­ний знакомый и славный хирург Бобрик сделал операцию. Операция прошла относительно успешно и быстро, но через несколько дней явилась вечная спутница — пневмония. Ну, думалось, вот тут уж всё... Однако и на этот раз Констан­тин Михайлович выкарабкался. Правда, лежал в больнице долго, больше месяца. С операцией немного запоздали, потому выздоровление шло медленно и трудно.

Возвратившись домой, Константин Михайлович вместе с Максимом Лужаниным готовил к печати трилогию «На ростанях».

Позднее опять был подмосковный санаторий «Барвиха». Докучали там врачи с процедурами, прописывали много таблеток, порошков и уколов. Погода была холодная и дождливая. «Я тут словно пленник: не могу пойти за ограду санатория и послушать, как растут хлеба, яровые, трава»,— писал он Михасю Лынькову. Жаловался:

Ох, «Барвиха»! Ох, «Барвиха»!

Ты не радасць мне, а ліха.

Июль 1955 года прошел в «Королищевичах». Хотя самочувствие было не из лучших, он не сидел сложа руки, а готовился продолжать работу над поэмой «На шляхах волі». Перечитывал сохранившиеся главы, думал о компо­зиции. Шла полным ходом, так сказать, подготовитель­ная работа. Одно плохо: донимала бессонница. Надо было иметь под рукою несколько книг, чтобы ночью, когда не спится, читать, хоть чем-то заниматься. Иногда писались старческие, иначе не