На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Значит, если мать спрашивает у сына-солдата, чем его кормят, так это военная тайна?

— А ты что думала? Конечно, тайна!

Однажды Константин Михайлович допоздна засиделся над «Рыбаковай хатай». Вдруг залаял Лохмач, потом пере­шел на визг и умолк, как бывало, если шел кто-нибудь свой. Он прислушался: во дворе в самом деле раздавались шаги. Потом — стук в дверь, спокойный, но настойчивый.

— Кто?

— Я, Юрка...

Константин Михайлович отворил. В зимней шапке и в длинной шинели, с вещмешком за плечами на пороге стоял сын и радостно улыбался. С ним были еще трое военных.

— Принимайте гостей! — сказал Юрка.

На топот в сенях выбежала Мария Дмитриевна, обвяла сына, заплакала от радости.

Старший политрук ехал из Ломжи в Минск получить кое-какое оборудование и материалы для клуба и политот­дела. Ему нужен был боец, хорошо знающий Минск. Выбор случайно или по подсказке лейтенанта Сидорцова пал на Мицкевича. Так Юрка попал в командировку домой.

Почти двадцать дней пробыл он в Минске и уехал на­зад в Стависки только 27 декабря, в канун нового 1941 года. Правда, все это время мать видела Юрку только по утрам и поздно вечером, когда он, усталый и оза­боченный, приходил с красноармейцами и старшим политру­ком ужинать. Однажды они пришли немного раньше обыч­ного, и боец Мицкевич повел своих гостей в оперный театр.

Когда нагрузили полуторку, на которой приехали Минск, всякими плакатами, книгами, музыкальными инструментами, старший политрук отправил ее в Ломжу с двумя красноармейцами. Оставалось самое трудное: надо было получить тонну газетной бумаги. Не помоги Константин Михайлонич, ехать бы старшему политруку и Юрке с пустыми руками. Он не только раздобыл бумагу, но и договорился, чтобы им дали автомашину.

Почти точно черед два месяца, в конце февраля 1941 года, Юрка снова приехал в Минск. На этот раз его прислали на окружные соревновании по стендовой стрельбе. Теперь он выглядел бывалым солдатом: шинель и гимнастерка сидели на нем ловко и, пожалуй, даже с шиком. Был весел, доволен своим успехом на соревнованиях: получил грамоту и премию за стрельбу. Несколько вечеров провел дома, рассказывая матери о своей службе и демонстрируя солдатский аппетит.

Однако чаще куда-нибудь уходил: то в кино, то в театр, то к товарищам, с которыми учился на геофаке. Уехал неожи­данно. Возвратился со стрельбища, перекусил и говорит:

— Ну, мамочка, сегодня еду в свою часть,

— А что ж ты, сынок, раньше не скачал? Я бы теб собрала что-нибудь на дорогу...

— Я и сам не знал, что сегодня ехать,— улыбнулся Юрка, поцеловал мать и пошел на вокзал с пустым вещевым мешком на плече.

Позже Мария Дмитриевна узнала от соседок, что Юрку провожала на вокзале какая-то высокая девушка в белом вязаном платке.

Константина Михайловича в этот Юркин приезд дома не было: он вместе с Янкой Купалой находился в Грузии, где отмечалось двадцатилетие республики. Потом остался под­лечиться в Цхалгубо. Когда возвратился в Минск, сын при­слал из Ломжи письмо, в котором сообщал, что включен в команду стрелков БВО и скоро приедет на сборы в Минск, а отсюда всей командой в Москву. Мария Дмитриевна не могла нарадоваться этому известию и со дня на день ждала сына.

— Ну, а ты все бедовала,— попрекнул ее Константин Михайлович.— Не так уж трудно ему и служится.

— Ой, не говори, Костусь! Болит у меня душа, ох как бо­лит! — вытирала слезы мать. — Дай боже, чтобы оно зря бо­лело...

Константин Михайлович всю эту весну работал над «Рыбаковай хатай», перевалил за половину, заканчивал уже во­семнадцатую главу. Потом ездил в Вильно, знакомился с бо­гатыми фондами Белорусского музея, который предполага­лось перевезти в Минск. Много времени отняла затея на­чать строительство дачного домика в Березянке. Заготов­ленные в прошлом году под Талькой сто кубометров леса не были в срок вывезены, а за зиму их расхватали разные учреждения. Были планы строиться на Немане, потом — на Вяче, окончательный же выбор остановился на Березянке. Знакомый инженер разметил уже участок — здесь границы усадьбы, здесь сад и огород, здесь хлевушок и гараж. Вбил четыре ольховые вешки, где быть самой даче. Но затея пока оставалась на бумаге...

А Юрка слово сдержал. 15 июня 1941 года он приехал в Минск, а назавтра утречком и Константин Михайло­вич возвратился из Москвы, куда ездил по поводу перевода «Рыбаковай хаты» на русский язык. Отец с сыном обнялись, трижды расцеловались.

— Ну, что у тебя слышно, сынок? Порохом там, на гра­нице, еще не пахнет?

— Тревожно,— ушел от прямого ответа Юрка.

Всю неделю Юрка ходил по утрам на сборы (трени­ровались на стрельбище), а 25 июня их команда должна была выезжать на армейские соревнования в Москву. Никто из них — ни мать, ни отец, ни сын-солдат — не знал, что история отсчитывает им последние мирные дни.

...Стояла настоящая летняя теплынь, в положенное вре­мя проходили дожди, цвели хлеба, много было земляники и черники в лесу. В то памятное воскресенье Мицкевичи всей семьей собирались в Березянку, как внезапно всех оглушила страшная весть:

— Война!

Воскресенье и понедельник прошли в неопределенности и тревоге. Немцы несколько раз бомбили товарную станцию, центр города. В первую ночь с пожарами еще справлялись, а на следующую зарево стояло во всех концах Минска. В по­недельник в направлении на восток, на Москву, потянулись бесконечные подводы и автомашины. Сведения о положении на фронте были очень противоречивы: одни говорили, что наши механизированные части и кавалерия отбросили врага и заняли Кенигсберг, другие — что немецкие танки через Молодечно и Слуцк движутся в Минск.

В понедельник Юрка собрал свои вещички и, торопливо, чтобы не длить тягость расставания, попрощавшись со всеми, ушел искать начальство, которое занималось стрелко­выми сборами. Но вскоре вернулся: завтра, в шесть утра, все они должны быть на Московской улице, в военкомате.

Дома он застал своих в растерянности. Стало известно, что их шофер призван по мобилизации в армию. Значит, выехать за город или в Березянку, чтобы спастись от бомбежки, нельзя. Не было единого мнения, покидать ли Минск вообще. Не получись так с шофером, переждали бы за городом день-другой, а там в зависимости от обстоя­тельств приняли бы решение. Теперь же остались у разбито­го корыта: и машина есть, и не уедешь.

24 июня утром Юрка ушел в военкомат. В тот же день Константин Михайлович нашел шофера, который согласил­ся вывезти их за город. На их, понятно, машине. Едва собра­лись ехать (брали самое необходимое