На простор - Степан Хусейнович Александрович

«Алеся», «Хлопчык і лётчык», «Вечарынка», «Госці», «Лён», «Сосны» — эти и многие другие стихотворения составили впоследствии известный «левковский цикл». Хо­рошо работалось и жилось там, в Левках, оттого, что Иван Доминикович как-то очень легко завязал знакомства и в лес­ничестве, и с колхозниками колхоза «Десятый съезд Сове­тов». И те и другие приветливо и доброжелательно относи­лись к поэту и его супруге, зазывали в гости, охотно шли к Янке Купале, когда тот приглашал их. Все это выливалось в атмосферу дружбы, сердечности, создавало творческий на­строй.

После Левков, в сентябре, Иван Доминикович с Влади­славой Францевной сразу же поехали отдыхать в Сочи. По­том почти весь октябрь Янка Купала провел в составе совет­ской делегации в Чехословакии. Якуб Колас, правда, видел­ся с Иваном Доминиковичем на Минском вокзале, когда де­легация следовала из Москвы. Однако поговорить им не до­велось: среди делегатов были участники парижского кон­гресса Михаил Кольцов, Алексей Толстой, Иван Микитенко, с которыми, как со старыми и добрыми знакомыми, Константин Михайлович считал своим долгом перекинуться словом-другим.

Не удалось поговорить и позднее, в декабре, когда отме­чалось тридцатилетие литературной работы Янки Купалы. Известное дело: встречи и проводы гостей, выступления на вечерах, поездки на встречи с читателями в далекие и близ­кие города республики... Тут не до задушевных бесед.

Однажды, уже в июне 1936 года (было это в Бобруйске после вечера белорусских водевилей, на котором шли «Паўлінка», «Прымакі» і «Пінская шляхта»), Иван Доминикович сказал другу:

— Давно, Ко́стусь (он, как и многие другие, произносил имя Коласа с ударением на «о»), не сиживали мы с тобою по-настоящему за столом. Ты же, поди, не знаешь, что с меня причитается... В Левках кончают хату, добрая будет дача. Приглашаю на новоселье. Посидим, наговоримся. Марию Дмитриевну бери с собой. На «фордике» своем прокачу...

Первый раз попал Константин Михайлович в Левки вместе с хозяином, но без Марии Дмитриевны, в скором времени пос­ле того разговора в Бобруйске. Возвращались они вдвоем из Москвы, с похорон Максима Горького. Не спалось, в купе было душно, разговор не клеился, потому что на сердце ле­жала тяжесть. Умер близкий и дорогой им обоим человек, внимательно следивший за их творчеством еще до революции, когда жил на Капри и был подписчиком «Нашай нівы». Ста­ло быть, читал в белорусской газете их стихотворения. Не­давно (в августе позапрошлого года, во время съезда пи­сателей) гостеприимно встречал их на своей подмосковной даче.

Иван Доминикович хмуро сидел всю ночь у окна, курил папиросу за папиросой, а когда миновали Смоленск и начало светать, сказал другу:

— Не спишь, Костусь? Давай сделаем так: в Орше сой­дем с поезда и поедем ко мне в Левки. Нет, не крути го­ловой! Послушай меня... С вокзала я позвоню в лесничество и попрошу, чтобы прислали машину. Дня два-три будем сами себе варить уху... Наварим не хуже, чем Городецкий... Хата моя уже закончена. Правда, не обжита, да найдется место... А может, Владислава Францевна уже там. Потом вместе поедем в Минск.

У Константина Михайловича были свои планы, однако пришлось уступить просьбе друга. Иван Доминикович дейст­вительно прямо с вокзала позвонил в лесничество, но долго не мог дозвониться. Приехала за ними не полуторка, а с шофером сама Владислава Францевна на «фордике». Радостно заговорила:

— А мои вы хлопчики! Какие же вы молодцы! Работа для вас найдется, и угощение будет на славу. Щупака зафар­шируем для гостя. Правь, браток, к гастроному,— попро­сила она шофера.

Сделав один-другой разворот на тихих тогда оршанских улицах, постояв у одного-другого магазина, «фордик» резво покатил в сторону Копыси. Спустя каких-нибудь полчаса машина остановилась напротив новенького бревенчатого до­мика с мансардой.

Хозяин повел гостя по своим апартаментам, храня­щим запах смолы, стружки и сырой глины (только-только кончили класть печи). Особенно понравилась Константину Михайловичу мансарда с просторной террасой, с которой просматривался днепровский простор, противоположный бе­рег реки с широкими заливными лугами и далеко за ними, на самом горизонте, дымок паровоза.

Пока Иван Доминикович знакомил гостя с ближними ок­рестностями, пока они спустились с кручи к самому Днепру, постояли у песчаного переката, а потом посидели на солнце в затишном местечке, их уже ждала Владислава Фран­цевна с готовым завтраком.

На террасе за столом они в тот день переговорили о многом. Константин Михайлович рассказывал о своей по­ездке в Париж, а больше о том, как он смотрел из вагон­ного окна на Столбцы, на Неман и как хотелось ему увидеть родную Миколаевщину. Разговаривали, вспоминали, хохота­ли, подшучивали друг над другом. Одним словом, давно не было у них такой радостной встречи, такого долгого и серь­езного разговора. Говорили о пережитом, о том, что беспо­коило сегодня, о литературе и писателях, о завтрашнем дне и вообще о будущем. И ни тот, ни другой не догадывались, что через три года — в сентябре 1939-го — откроется путь в Миколаевщину, а ровно через пять лет (в памятный 1941-й!) с 26 на 27 июня Константин Михайлович со своею семьей проведет в Левках тревожную ночь в беженском пути на вос­ток...

А пока приближалась осень 1936-го, нелегкого для Якуба Коласа юбилейного года. Осенью исполнялось тридцать лет его литературной деятельности. А всего ему, Якубу Коласу, перевалило уже за полвека, пятьдесят четыре нынче стукнет.

Константин Михайлович, признаться, не любил юбилей­ных торжеств. Не потому, конечно, что надо встречать и как-то устраивать гостей — друзей и коллег,— угощать и убла­жать их, а потому, что все это надолго выбивало из рабочей колеи.

Это же только подумать: он все еще никак не может приступить к сбору материалов о кричевском восстании. Сколько уже раз давал себе слово, что бросит все, станет рыться в архивах, а потом заглянет в Кричев и засядет за историческую повесть или даже роман. Но перевод пушкин­ской «Полтавы», а потом стихотворений из шевченковского «Кобзаря», а еще позже — «Рыбакова хата» отодвигали и отодвигали давнишний замысел. Вот и не смог приступить к исторической вещи, а временами так подмывало! Разумеет­ся, сам виноват, что не сумел взять себя в руки, так распо­рядиться своим временем, чтобы осуществить задуманное...

Хорошо, что выработалось это счастливое правило: каж­дое лето проводить с семьею на Свислочи, ловить рыбу и собирать грибы. Два дачных сезона (1937 и 1938 гг.) жили у Язэпа Римашевского в Устье — райском местечке. Пять хаток в лесу, рядом чудесная речушка Болочанка, недалеко песчаный берег Свислочи, луг с великанами-дубами. Однако полного удовлетворения Константин Михайлович не полу­чил, потому что и одно, и второе лето (надо же так слу­читься!) выдались сухими, без дождей, а значит, и без борови­ков.