На простор - Степан Хусейнович Александрович

этого самого Талаша. Дед о своих геройских делах в борьбе с белополяками рассказывал такие чудеса, что трудно было поверить. Вы­глядел он для своих лет еще молодцом, здоровяк, и только, хотя было ему ни много ни мало — все девя­носто. Значит, когда он воевал, а потом командовал парти­занским отрядом, уже тогда добивал восьмой десяток. Видя, что на него посматривают с недоверием, дед прошел в хату и принес завернутую в платок красную коробочку.

В коробочке был орден Красного Знамени и соответствую­щий документ.

О своей встрече с дедом Талашом академик Щербаков рассказал Константину Михайловичу, и того эта история заинтриговала своей необычностью. Были и иные доводы в пользу зародившейся темы. Полесье он хорошо знал, знал его людей, обычаи, без труда воспроизводил в памяти пейзажи. А тут вдруг объявился такой интересный полешук! Хорошо, что Щербаков записал из уст деда некото­рые важнейшие эпизоды и даже детали его партизанского прошлого. Если использовать их как основу героической сюжетной линии, то сюда как нельзя лучше ляжет лири­ческая история Мартына Рыля и Авгиньи — их любовь, их незадавшаяся судьба. Можно обострить действие, при­вести в движение другие сюжетные пружины, чтобы повесть с интересом читалась и взрослыми, и, скажем, школьниками. Неудача с «Адшчапенцам» подсказывала и заставляла смелее «закручивать» сюжет, чаще пользоваться лириче­скими отступлениями, давать колоритные зарисовки по­лесских пейзажей в разные поры года, наряду с батальны­ми сценами не скупиться на показ сложных и запутанных тропок, которыми шли к своей любви Мартын и Авгинья, широко прибегать к юмористическим и сатирическим де­талям.

Как только была поставлена последняя точка в «Ад-шчапенце», он не мешкая с каким-то необычно радостным чувством взялся за новую повесть, многие сцены которой были уже выношены в уме и давно просились на бумагу. День, когда он вывел на чистом листе первую фразу: «Па-над Прыпяццю між лясоў, пяскоў і балот туліцца невялічкая вёсачка, хат, можа, так трыццаць ці сорак»,— стал настоящим праздником для автора.

За каких-нибудь десять дней, на одном, как говорится, дыхании были написаны первые пять глав, своеобразный запев к повести «Дрыгва». Перечитал эти главы раз, другой. Признаться, не все понравилось. Начало хорошее, особенно то место, где говорится о реке: «Спакойна i павольна, як у зачараваным сне, утуліўшыся ў балоты, нясе Прыпяць сухадоламу Дняпру сваю багатую даніну...» Возможно, в живописной панораме Припяти чуть-чуть угадывается знаменитое гоголевское «Чуден Днепр при тихой погоде», но это место несомненно удалось, хорошо передавались характерные особенности самой полноводной полесской реки, удачно вписывалась сюда и фигура деда Талаша. Дальше шли главы несколько суховатые, в известной сте­пени информативные. Для начала, пожалуй, так и надо было, чтобы познакомить читателя с остальными персо­нажами: Василем Бусыгой, паном Крулевским, Авгнньей... И все же суховато. Поэтому в шестой главе он размахнул­ся — показал Авгинью с Мартыном в молодости, их встре­чи на Припяти, ввел и аллегорическую сценку. Писал с расчетом заинтриговать читателя и видел, что это ему удается...

Работал Константин Михайлович ту зиму азартно. Придет из Академии — и прямо в кабинет. Иной раз всю неделю просидит над повестью, а вечером зовет Мазура:

— Игнат, приходи, будь добр, ко мне! Почитаю, что сегодня написалось...

Тогда в кабинете собирались почти все обитатели дома: Мазур с женой и сыном Всеволодом, Мария Дмитриевна, Данила с Николаем Мицкевичем, Юрка. Михаська и Все­волод располагались на медвежьей шкуре.

Выждав, пока все рассядутся, Константин Михайло­вич спокойно начинал:

— «Нерухома стаяў глухі амярцвелы лес...»

Иногда автор прочитывал Игнату Мазуру отдельные батальные сцены: тот в гражданскую войну был на фрон­те, хлебнул военного лиха. На свой короткий армейский опыт Константин Михайлович не всегда полагался...

Все в ту зиму было подчинено работе над «Дрыгвой» Даже в командировки никуда не ездил. Только в феврале 1933 года попал в Москву на пленум оргкомитета Союза писателей. Нельзя было отказаться — это раз, а во-вторых, надо было встретиться с Сергеем Городецким, перево­дившим на русский «Новую зямлю».

Надо сказать, не везло, да и только, поэме «Новая зямля» — любимому детищу Якуба Коласа. В Минске издание задерживалось уже второй год: упрямился критик Лукаш Бэнде, не хотел писать предисловие и в то же время твер­дил, что без предисловия читатель поэмы не поймет. В Моск­ве поэма должна была выйти в сокращенном переводе Сер­гея Городецкого. Переводчик — известный русский поэт — не знал как следует белорусского языка, а на замечания автора реагировал подчас очень болезненно. На этой почве возникали недоразумения, и перевод тоже задерживался.

С тем и поехал Константин Михайлович в Москву: чтобы «подтолкнуть» перевод в издательстве, поговорить с пере­водчиком, растолковать ему кое-какие белорусские слова и выражения, показать ошибки, дабы на месте их исправить...

По возвращении снова засел за «Дрыгву». Куй железо, пока горячо! Пиши, браток, пока с охотой и настроением пишется! Весной случались такие дни, когда он брал руко­пись даже в Академию и работал над нею, если выпадала свободная минутка. Сюжет сложился давно, оставалось его реализовать, изложить на бумаге. А это главное, так как в процессе работы над текстом шел отбор деталей, что-то отбрасывалось, что-то нарождалось новое и неожиданное даже для самого автора.

Хотелось закончить повесть, чтобы летом или осенью взяться за осуществление давнишнего замысла — за исто­рический роман о кричевском восстании 1743-1744 годов. Прежде всего съездить в Кричев, поискать, не осталось ли каких следов восстания в народной памяти, а потом основательно засесть за изучение архивных материалов, чтобы правдиво показать не только людей — непосредствен­ных участников восстания, но и то далекое время, ту исто­рическую эпоху. Давно-давно нацеливается он на эту тему, но то одно, то другое мешает. Задумывал сначала пьесу, потом повесть, но когда мало-мальски познакомился с материалом, пришел к мысли, что по-настоящему исчерпать его можно только в романе. Причем в нем должны действо­вать реально существовавшие в жизни люди. Не так, как, скажем, в повести Змитрока Бедули «Соловей», где есть исторический фон, но нет ни одного исторического пер­сонажа...

Однако часто бывает: планируешь одно, а на деле выхо­дит другое. Весной, как на беду, пошли одно за другим раз­ные совещания, заседания, начались литературные вечера, на которых приходилось выступать то с докладами, то со вступительным словом. Экспромтом доклада не сделаешь, надо подготовиться, что-то прочесть или возобновить в памяти. Глядишь, день-другой прошли, а там и неделя списана. Не было отбоя и от газет: заказывали статьи, рецензии, отклики на какие-то важные события. Все словно сговорились: отдавай им драгоценное время.

В конце мая приехал московский гость — Сергей Городецкий. Надо было не