На простор - Степан Хусейнович Александрович

И снова прихлынула радость. Вроде той, что испытал в лесу, но еще сильнее, осмысленнее, что ли. От того, что прожит такой славный денек, что все в Минске у него идет хорошо, что так много сделано за последние годы. И в поэ­зии, и в прозе. А теперь вот заканчивается строительство дома, у него будет собственное прибежище, не придется заискивать перед паном Русецким. Не тот Соломон, кому с неба пышки, а тот Соломон, кто не знает передышки.

А поработал он, Константин Михайлович, дай боже! Есть чем похвастать: три сына растут. Старшему, Даниле,— тринадцать, если что-нибудь не помешает, будет химиком, тянется к этой науке. Юрке всего десять, а уж такой постре­ленок упрямый и независимый, со своим взглядом на жизнь и на людей. Один Михаська еще под стол пешком ходит...

Эх, был бы жив отец, лесник Михал! Вот бы радовался, глядя, как живет Кастусь и чем занимается. Не верится, что скоро двадцать пять лет, как нет его, батьки. Сколько же это тогда ему было? Стал прикидывать: родился в 1855 году, умер в 1903-м. Выходит, прожил бедолага всего сорок восемь лет. На три года было ему больше, чем сей­час его сыну Кастусю...

Как летит время! Кажется, вот недавно они голодали в Яковлевке, а уже седьмой год, как возвратились на Бе­ларусь...

Ныли ноги, приятная усталость была во всем теле. Не спалось, а закроет глаза — стоят боровики-ореховики на длинных ножках...

Дом обрел жилой вид только после того, как застекли­ли верхнюю и нижнюю веранды, а на крыше этак молод­цевато поднялась труба. Правда, немалую роль сыграла и покраска. Светло-зеленый цвет не очень-то был по душе хозяину, но когда эта краска подсохла на стенах, а белая — на окнах, все, даже Александр Дмитриевич, пришли к мыс­ли, что получилось не худо.

Сначала рассчитывали переехать до холодов, а потом уже под собственной крышей помаленьку заканчивать, до­водить все внутри до ума. Но переезд все откладывался и откладывался, потому что обустроить двухэтажный дом, пусть себе и небольшой, настолько, чтобы зимовать в нем с детьми, было не так и просто. То одного, то другого не хватало, то одно, то другое не ладилось. Соорудили по всем правилам баню, и обнаружилось, что на сарай не хва­тает материала. Сарай же (или хлев) требовался для раз­ной живности просторный: еще в прошлом году сбыли коз и купили корову, в отгородке стояли свиньи, было и не­сколько кур. Нужно было место и на дрова, а пока что — на обрезки и щепки, без которых не обходится строитель­ство. Не задалась одна печь (самая красивая, зеленого ка­феля, которая должна была обогревать две комнаты), при­шлось мастеру перекладывать, чтобы улучшить тягу. Одним словом, с переездом надо было повременить.

Однажды, когда уже начались первые крепкие замо­розки, пожаловал вдруг посмотреть дом своего квартиранта сам пан Вильгельм Русецкий. В заграничном дождевике с высоким капюшоном, опираясь на трость, сторожевский нэпман довольно бодро и легко обошел дом вокруг, высту­пал тростью стены, измерил высоту фундамента и только после этого прошел в сени, где его любезно встретил хозяин:

— Проше! Пожалуйста, пан Русецкий!

— Хочу посмотреть, что за дом отгрохал шавецкий писатель,— сказал нэпман и тут же дал оценку: — Неплохо, неплохо! Я когда-то не догадался построиться в два этажа, налепил блинов... Хочу посмотреть, как тут у вас спланировано внутри..,

Пан Русецкий сперва критически осмотрел кухню и русскую печь, а дальше уже не просто обходил комнаты, а замерял ширину окон и дверей, интересовался, хорошо ли сделаны вторые рамы, как положены полы. По его мнению фундамент был низковат, окна маловаты. Потом поднялся на второй этаж и так же внимательно и придирчиво осмотрел комнаты, даже заглянул, как устроен ход на чердак, и наконец заговорил:

— Хорошо! Хорошо спланировано, и работа хорошая. Правильно, что веранда такая, потому что открытая ловит и снег, и дождь. Кое-что я сделал бы иначе. Например, лестницу на второй этаж. Но скажи ты мне, человече, почему шавецкая власть не дала тебе квартиру, а ты сам строишь? Ты же горой за эту самую шавецкую власть. Даже меня, говорят, где-то взял на цугундер, чтобы угодить их шавецкой программе... Почему шавецкой, спрашиваешь? Пишешь по-белорусски, а не знаешь, что такое шавец. То-то, что сапожник! Одни бывшие сапожники теперь правят у нас, все вожжи у них в руках. Они запрягли вас, образованных людей, и погоняют, — резко закончил нэпман.

Пан Русецкий был явно не в духе, кто-то, видимо, па ступил ему на больную мозоль. Как впоследствии у знал Константин Михайлович, так оно и было. Советская власть установила определенную норму, сверх которой он не мог брать плату с квартирантов, и обязала сделать в ближай­шее время за свой счет ремонт во всех трех домах, что было чревато немалыми затратами. Это и ввело сторожевского домовладельца во гнев...

Немного позднее он чуть не загремел кое с кем из своих квартирантов, относившихся к «нетрудовому элементу», далеко на север, но обнаружилось, что пан Русецкий является польским подданным и трогать его нельзя, за рекви­зированные дома, чтобы не возникло дипломатических осложнений, пришлось заплатить изрядную компенсацию, а самого отпустить к сыну в Польшу. Так своеобразно закончился конфликт пана Русецкого с «шавецкой» властью...

В заботах и хлопотах бежали дни. Не удалось перебраться ни с первыми заморозками, ни даже на Новый год. Только в конце января 1928 года семья Мицкевичей с ши­ком обосновалась в своем новом доме. Впрочем, до «шика» было еще далеко. Новый угол надо обживать. Всем домаш­ним хватило работы в доме и вокруг дома. В связи с переез­дом новые дела и обязанности возникли даже у Данилки с Юркой, лишь маленький Ми-ха-лючок, как все его назы­вали, беззаботно лазал по ступенькам с первого на второй этаж, и все дрожали, как бы он не посадил шишку на лбу.

Надо сказать, был и еще один человек, который не мог сполна отдаться в общем-то приятным хлопотам, свя­занным с обживанием нового дома. Речь идет о Констан­тине Михайловиче. Бурная жизнь, которой жила тогда молодая советская страна, естественно, захватила и его. Помимо неотложных служебных дел, находились и другие. В том году он, к примеру, ездил в Харьков и в Киев — на шевченковский юбилей и на вечера белорусской культуры. Потом встречал в Минске украинских гостей: Павла Ты­чину, Петра Панча, Владимира