На простор - Степан Хусейнович Александрович

Сперва, правда, будто бы замаячила надежда. Сотруд­ник ГПУ на станции Ростов-на-Дону Мажаров, которому Константин Михайлович утром 17 июля заявил о пропаже, дней через десять сообщил в Минск, что воровская шайка, орудовавшая на железной дороге, задержана и рукопись обнаружена. Обрадованный автор дал в Ростов телеграмму: адрес такой-то, жду с нетерпением. Но проходили неделя за неделей, а рукописи все не было. Константин Михай­лович послал письмо, за ним — телеграмму, потом еще письмо, еще телеграмму. Ростов не подавал голоса. Что делать? Пришлось подключить в подмогу Якова Безмена, с которым когда-то вместе сидел в минской тюрьме и который теперь жил и работал в Ростове. Однако и Безмен не помог, только написал, что Мажаров просит прощения за неточные сведения, сообщенные вначале, и обещает приложить все усилии, чтобы...

Шел к концу сентябрь, надежды, что рукопись найдется, таяли, и Константин Михайлович взялся за третий вариант «Сымона-музыкі». Ничего не поделаешь, коль так случилось.

Трудно, ох как трудно начинать работу, которая недавно была уже сделана и так по-дурацки утрачена. Вот уж и впрямь опростоволосился! В Инбелкульте даже пошел слух, будто чемодан у него украли, когда садился навеселе в Минводах. А кто мог знать, если у него у самого не было точного представления, как все произошло. Но скорее все­го чемодан уплыл через окно. Правда, теперь это не имело значения: через окно или через дверь, а рукописи нет, ищи ветра в поле.

Словом, ничего не попишешь, не смог уберечь свой мно­голетний труд, так давай, братец мой, еще раз мозоль моз­ги, дядька Колас. Благо гнев и досада постепенно уступали трезвым рассуждениям: рукопись пропала, ее уже не воро­тишь, а поэму надо готовить к печати — и баста! Так что садись-ка, брате, чудило ты этакое, за стол, и работай, и паши. Что вспомнишь, что напишешь заново. Может, лучше, а может, и хуже, чем было. Нужно лучше... Неприятная история, да, но это же не трагедия. Конечно, работы уйма, но дело все-таки поправимо, и надо браться поправлять, ждать больше нечего...

Мало-помалу Константин Михайлович успокоил себя, настроился на рабочий лад. К осени он уже закончил пер­вую часть. И тут попалась ему на глаза статья Левона Житеня «Слова аб літаратуры», помещенная в приложении к «Савецкай Беларусі». Этот номер вышел в свет, когда он блаженствовал в Кисловодске. Мария Дмитриевна, прочтя упражнения некоего Л. Житеня и видя его неве­жество и нигилизм, направленный против поэзии Якуба Коласа вообще и поэмы «Новая зямля» в частности, спря­тала журнал от мужа. Жена понимала: нет ему нужды читать все, что напишет о его творчестве малосведущий и злой человек.

Константин Михайлович начал читать эту писанину и ни в тот день, ни на следующий не написал больше ни строчки. Сперва он только посмеивался, но чем дальше, тем больше брало зло...

«А теперь прошвырнемся по нашему литературному палисаднику...» Эге, тон-то какой и что за лексика! Про­швырнемся... Ну и ну! Дальше автор опуса входил в раж и поносил его, Якуба Коласа, нагло и воинственно: «Но­вая зямля» — произведение не наших и не грядущих вре­мен. Поэма эта не только отсталая и архивная как с идей­ной стороны, так и по форме...»

Не принимали и бранили поэму некоторые из молодняковцев, но этот критик далеко переплюнул их в своем дремучем левачестве и ультравульгарном нигилизме. Ка­кой только крамолы не находит он в поэме. Все не нравится ему: и социальные моменты, и картины труда, и природа. Всё тенденциозно охаивается с очевидным намерением дать определенную политическую оценку: «...Просто пре­ступным представляется, что автор с таким спокойствием и любованием, в таких пространных и обстоятельных опи­саниях вещает о непроглядной темноте, о тихом покое, оплетенном паутиной рабской покорности...» Не шибко изящно написано, зато злобно, брызги так и летят.

В сноске же одной фразой зачеркнута вся его доок­тябрьская лирика: «Поэзия Коласа особенно богата... без­вкусными песнями скорби — классическим примером явля­ется стихотворение «Я не знаю». Ишь ты его, этого Житеня! Что же ему так не по душе в этом стихотворении? Взял с книжной полки сборник, перечитал стихотворение, так не понравившееся критику:

Я не знаю, я не знаю,

Чым я так прыкуты

Да тваіх, мой родны краю,

Вобразаў пакуты.

Что тут так уж плохо? Чего хочет критик? Почему он хулит эту безобидную и искреннюю вещицу? Не понял или не хочет понять того, что здесь идет речь о глубокой связи, о единении души поэта с родной белорусской при­родой?

Константин Михайлович еще раз перечитал статью Жи­теня, отложил журнал, задумался, закурил. Он, по совести, уже несколько раз бросал курить, но все время находились веские поводы, чтобы нарушить зарок. В этом году закурил первый раз в дороге, когда пропал чемодан с рукописью «Сымона-музыкі». С неделю курил еще дома, но потом Мария Дмитриевна молчком спрятала курево и заменила мятными конфетами. И вот снова. Правда, на этот раз сигареты были на виду, но рядом с ними лежала жестянка монпансье.

Спокойная и рассудительная Мария Дмитриевна не лезла в душу, не допытывалась, что выбило его из колеи, но знала: что-то стряслось, раз его не тянет за стол. Она полагала, что на настроение мужа, возможно, влияет скверная погода. Дело в том, что зима с 1924 на 1925 год была необычайно теплой и почти бесснежной. И на Новый год дед-мороз не принес ни снега, ни мороза. Весь январь дули густые западные ветры, приносившие мокрый снег с дождем. Так зима и прошла без настоящих холодов.

Все бы ладно, но для Константина Михайловича, для его слабых легких эта зима была трудным и жестоким испы­танием. Он снова начал кашлять, плохо спал по ночам, про­пал аппетит. Хорошо, что минувшей осенью они перебра­лись здесь же, во дворе пана Русецкого, на новую квар­тиру. Теперь у Мицкевичей было не две, а три комнаты, а у Константина Михайловича, можно сказать, свой каби­нет (в нем за ширмой спали Данилка с дядей Сашей). Здесь он отсиживался днем, писалось ему или не писалось, а иногда и ночью, когда не шел сон.

Только сейчас он понял, что на Курщине с погодой ему повезло: лето, как правило, сухое и жаркое, а зимы — су­хие и морозные. Это, возможно, и спасло: если бы к тем скудным харчам еще туман и слякоть, как знать, поехал ли бы он в Минск, не остался ли бы там навеки удобрять курский чернозем.