На простор - Степан Хусейнович Александрович

с блестящими пуговицами, он всё смотрел озабоченно на своего давнишнего попутчи­ка, а однажды долго во сне расспрашивал у него, как выгля­дят Слуцкие ворота в Несвиже. Приснится же такое! Когда Константин Михайлович рассказал об этом сне Басу, тот сразу сделал вывод:

— Надо, видно, Старик, о том студенте написать.

В Новом Дворе, когда, бывало, не спалось, он разду­мывал, как подступиться к этой теме, как лучше и досто­вернее рассказать о пережитом, увиденном и услышанном там, на Курщине. В свободную минуту делал даже черновые наброски. По возвращении же из Слуцка всего день-другой предавался безделию в Антоновке, возился с Данилкой и Юркой, ходил с ними в лес, а потом вдруг засел за рассказ «Дачакаўся». Это был подступ к теме трагической судьбы студента Клочкова. Потом пришло название — «Крывавы вір» («Кровавый омут»). Сам рассказ долго не давался. Начало переписывал несколько раз, зачеркивал написанное и начинал заново. Зато рассказ «Курская анамалія» написал всего за три дня. Возможно, дело было в том, что в первом случае над ним довлели реальные факты, регламентировали в определенной степени разработку сюжета. В «Курскай анамаліі» же реальным был только костяк замысла: голод­ный учитель идет в попы. Это позволяло шире использо­вать фантазию. Прототип героя рассказа был, к примеру, женат и имел даже двоих детей, но, чтобы заострить си­туацию и обогатить ее сатирическими красками, в рассказе автор сделал учителя холостяком: мужики ищут и находят ему жену...

Сдав все три рассказа курского цикла — «Дачакаўся», «Крывавы вір» и «Слуцкая анамалія» — в «Полымя», в руки самому Тишке Гартному, Константин Михайлович взялся за переработку «Сымона-музыкі». Все свободное от работы в педтехникуме и на педагогическом факультете БГУ время отдавал поэме. Работал, как всегда, страстно, не щадя себя. Переписывая первую часть, дополнял ее новыми вставками, лирическими отступлениями и песнями, причем всячески разнообразил ритмический рисунок. Сам автор чувствовал и понимал, что стабильность ритмики, на кото­рой строилась «Новая зямля», здесь не годится. Нужны большая раскованность, окрыленность, полет поэтической мысли, полифоничность, глубокий подтекст. Тут не обой­тись без стремительного действия, однако в то же время надо передать и некий итог раздумий над жизнью и чело­веческой судьбой художника, его нелегкой долей и высо­кими порывами. Во время работы над новым вариантом первой части возникла мысль посвятить поэму белорусской молодежи. Возникла не случайно. В последние годы, рабо­тая в педтехникуме и преподавая родной язык в универ­ситете, он имел возможность ближе познакомиться с хлопцами и девчатами, пришедшими в Минск из белорус­ской деревни, пришедшими, чтобы овладеть знаниями и нести их в народ. Это была молодежь, жадная до книги и живого белорусского слова. Каждый рвался выступать на сцене, петь в хоре. Юношеский пыл их сердец надо было направить на то, чтобы эти в большинстве своем чистые, с благородными стремлениями люди не только набрались знаний, но и поняли душою, что им на советский лад строить и развивать белорусскую национальную культуру.

Молодежь, падкая до всего нового, порою некритично воспринимала новые веяния, доводила их до абсурда. Под видом переоценки буржуазной культуры с «локомотива ис­тории» сбрасывались лучшие достижения русской и зарубежной классики» зачеркивались многие имена и произведения дооктябрьской белорусской литературы. Были камни и в его огород, причем особенно от завистников и бездарей доставалось поэме «Новая зямля». Будто бы образ Михала — это идеализация земли и мужика, а ритмика в поэме бедная, рифмы глагольные и т. д.

Словом, работа над «Сымонам-музыкай» шла в известном смысле с прицелом на молодежь. Хотелось многое пересмотреть, поднять действие на крылья романтики, сме­лой фантазии. Хотелось, чтобы в поэме органически сосед­ствовали реальная жизнь и мир сказки, чтобы она была про­низана лирическим дыханием. Перечитав новый вариант первой части, Константин Михайлович остался доволен. Мо­жет, не все получилось так, как хотелось и думалось, но в сравнении с первой редакцией заметно прибавилось экс­прессии, динамики, возвышенного раздумья. Окрыленный удачей, он сразу же, в один присест написал еще и вступ­ление к поэме:

Ад роднае зямлі, ад гоману бароў.

    Ад казак вечароў,

    Ад песень дудароў,

Ад светлых воблікаў закінутых дзяцей,

    Ад шолаху начэй,

    Ад тысячы начэй,

3 якіх аснована і выткана жыццё

I злучана быццё і небыццё,—

    Збіраўся скарб...

Вся зима с 1923 на 1924 год прошла в работе над «Сымонам-музыкай». Написать новую поэму, пожалуй, было бы легче, чем дорабатывать уже завершенную вещь.

Пусть и медленно, но дело двигалось вперед и прино­сило свои плоды. Уже к исходу зимы была закончена третья часть поэмы. Оставалось меньше половины. Можно было сделать передышку...

Пока шла доработка поэмы, параллельно вынашивалась и складывалась в голове повесть «У глыбі Палесся». И вот наступила пора несколько глав новой вещи закрепить на бумаге. Взялся — и уже надолго, счет шел на недели, рас­стался с поэмой.

Все бы хорошо, но в ту весну снова начал донимать желудок. Врачи, словно сговорившись, советовали одно: ехать на Кавказ, лучше всего в Кисловодск, пить там мине­ральные воды — сульфатные нарзаны, а по возможности и принять нарзанные ванны. Не хотелось, ох как не хоте­лось Константину Михайловичу укорачивать для себя бело­русское лето, но пришлось.

Прежде всего он позаботился об отдыхе и даче для жены и детей. Чтобы они не маялись жарким летом в городе, поехал в Колодищи и снял половину хаты у хороших зна­комых — Лагуновских. Место — лучше не надо: близко станция и боровой лесок, прямо на усадьбе колодец, хоро­ший сад. Еще через несколько дней сосед Русецкого — извозчик Александр Юха — отвез в Колодищи постельное, посуду и кое-что из мебели. Как только Константин Ми­хайлович отбудет на Кавказ, Мария Дмитриевна может сама ехать с сыновьями пригородным на дачу к Лагуновским...

Последние сборы, и вот уже Константин Михайлович едет в Москву, чтобы там получить путевку и уже из сто­лицы прямым ходом катить на Кавказ. В Москве тоже не обошлось без хлопот. В Центральной комиссии по улучше­нию быта ученых путевку выдали только после того, как обошел врачей, засвидетельствовавших, что он действитель­но нуждается в лечении и что у него нет никаких других хвороб, которые не позволили бы принимать ванны. А как, будучи в Москве, не заглянуть к шурину в Клязьму? Прав­да, кое в чем и повезло. Выходя как-то из здания белорус­ского постпредства, он увидел знакомую бороду редактора газеты «Беларуская вёска» Родиона Шукевича-Третьякова.

— Куда, дядька Колас? — спросил тот.

— Да вот только мне и не хватало: еду лечиться в Кис­ловодск.

— К чему ирония? Я так рад, что