На простор - Степан Хусейнович Александрович

Игната Мазура. Это был зем­ляк Константина Михайловича, родом из Перетоков, что недалеко от Старого Сверженя. Среднего роста, смуглый, как цыган, подвижный и веселый, Мазур был моложе, за­кончил Несвижскую семинарию в 1910 году, когда Якуб Колас сидел в тюремном замке на казенных харчах. Те­перь он работал директором 21-й минской семилетки, пре­подавал родной язык и литературу, издал в соавторстве несколько белорусских хрестоматий. Мазур часто заходил к Якубу Коласу посоветоваться, что из его произведений включить в новый школьный учебник.

Однажды встретились в середине лета. Игнат был, как всегда, в чистой вышитой рубашке, куда-то спешил, но его цыганистого лица как бы сошел прежний оптимизм. Что стряслось? Он и выложил свою беду: получил назначение инспектором в Наркомпрос и вынужден освободить школь­ную квартиру. Тогда Константин Михайлович и говорит:

— Переезжай, Игнат, ко мне на квартиру! Я построил хорошую хату. Хватит места и твоей семье. Серьезно!

Так учитель Игнат Мазур с женой и двумя детьми посе­лился в Госпитальном переулке, называвшемся уже по-новому — Войсковым. Занял две комнаты на первом эта­же, прямо под кабинетом Константина Михайловича.

Понемногу заселялся дом. Приобретала жилой вид и усадьба. В огороде за высоким тополем радовали глаз цве­ты: пионы, астры, георгины, несколько отменных роз — таких не было даже в знаменитом купаловском цветнике. В саду рядом со старыми яблонями посадили слуцкие бэры, несколько кустов крыжовника, смородины. Александр Дмитриевич завел пчел. Во дворе, бывало, резвились бычок или телочка. Хату охраняли спокойный, даже с ленцой Марс, маленькая, но неприступная Чутка, непоседливый Лохмач. Прижился подбитый дрозд по кличке Дроник.

Не обходили дом на Войсковом переулке и гости. Часто летом, проделывая вечерний моцион, сворачивал во двор Иван Доминикович. Привычно поигрывая тростью, он сперва осматривал цветник, потом шел в сад, любовался первым урожаем на молодых яблонях. Затем в затишке на лавочке начинались долгие и упорные шахматные ба­талии. Константин Михайлович знал, что Иван Домини­кович переживает за мать — у нее были какие-то крупные неприятности в Акопах. Ни о чем не расспрашивал, чтобы не бередить другу раны. Скажет сам Янка — хорошо. Чаще промолчит всю партию, обыграет хозяина и молчком, в глубокой задумчивости направляется домой.

Случалось, пока шахматисты играли, Мария Дмитриев­на приносила в сад бутылочку, малосольных огурчиков, молодой бульбы с крестьянской колбасой. Тогда мужчины засиживались дольше обычного, вели разговоры по душам, весело хохотали. Доходило и до того, что Иван Домини­кович несмело, словно в смущении, начинал глухим те­нором:

А ў полі вярба...

Константин Михайлович подхватывал чистым бари­тоном:

Пад вярбой вада,

Там хадзіла, там гуляла

Дзеўка малада...

Кончали одну песню и тут же затягивали другую. Пели от души, самозабвенно, подзадоривая друг друга:

Ой, пайду я лугам, лугам...

Репертуар был большой и разнообразный. Пели не толь­ко свои, белорусские, песни, но и украинские, русские, польские. Пели вполголоса, тихо, но с таким упоением, с такой радостью, словно сбросили с плеч десятка по два лет и — главное — словно не знали и знать не хотели жизненных огорчений и тревог, что выбивали и выбивают из творческой колеи, не замечали несправедливых и тенден­циозных выпадов критики, вульгарно-социологической жвачки, с которой приходилось встречаться порой и в газетах, и в журналах. Поют — значит, не пали духом, значит, есть еще у них творческий задор, есть силы и энер­гия. Дайте только простор, не натягивайте вожжи...

Встречались они и по-другому: однажды Янка Купала с женой даже квартировали несколько дней у Мицкевичей.

Как-то после снежной и затяжной зимы наступили наконец теплые весенние деньки. На глазах таял снег, по­бежали со всех сторон в Свислочь ручьи и ручейки. Спо­койная и неглубокая река показала вдруг норов, затопила городскую электростанцию, разлилась по ближним ули­цам. Войсковый переулок был тоже недалеко от Свислочи, но на пригорке, поэтому никакой паводок сюда достать не мог, а вот дом Купалы стоял совсем близко от реки и, что хуже всего,— в низине. Весной вода не раз подступала к самому порогу. А тут не просто подошла к порогу, а на вто­рой или на третий день перехлестнула через него и давай хозяйничать в доме. Не на шутку обеспокоились Иван Доминикович и Владислава Францевна: эге-ге, надо спасать книжные полки библиотеки и кое-что из домашнего скар­ба. Пришла на подмогу спасательная команда в составе Михася Зарецкого, Алеся Дудара, Анатоля Вольного и Сымона Барановых. Книги и мебель подняли на чердак, под командой тети Влади набили два чемодана одеждой, а корзину — посудой и другой утварью.

Вода все прибывала и прибывала. Когда приехал из­возчик, чтобы доставить Ивана Доминиковича с женой и добром на Войсковый переулок, она уже подступала к окнам.

Почти три недели квартировали беглецы в кабинете Константина Михайловича. Каждое утро непоседливая тетя Владя бежала посмотреть, не пора ли возвращаться в свою хату и, возвратившись, приговаривала:

— Подумать только, держится вода, и все тут! Дядька Колас, видно, колдует. Хочет, чтоб мы были у него в долгу...

Повесть про деда Талаша

Выли у Константина Михайловича обязанности по до­му, он аккуратно ходил на работу в Академию (педтехникум оставил с переездом в собственный угол), но в то же время понимал, что главное для него — творчество. Он прежде всего писатель. Чем больше отдаст времени работе за письменным столом, тем больше будет пользы литера­туре, а ему самому — удовлетворения. По-своему пони­мала это и Мария Дмитриевна. Поэтому, когда Констан­тин Михайлович поднимался в свой кабинет, она следила, чтобы в доме было тихо, чтобы никто не мешал ему ра­ботать.

Правда, первая большая вещь, написанная в новом до­ме, автору не удалась. Якуб Колас хотел оперативно отклик­нуться на запросы времени — показать в повести «Адшчапенец» коллективизацию белорусской деревни. Запев по­вести основывался на реальном факте: крестьянин не хо­тел вступать в колхоз и вообще ушел из дому, от семьи. Но в дальнейшем Прокоп Дубяга, немного побродив по свету, выдает себя за делегата, который якобы хочет посмотреть, как живут колхозники, и, попав в крепкий колхоз «Хваля рэвалюцыі», с ходу перевоспитывается. Получалось все легко и просто, ибо не было ни подлинного конфликта, ни достаточных жизненных наблюдений, один домысел: вот таким должен быть образцовый колхоз.

Зато над новым замыслом — речь идет о повести «Дрыгва» («Трясина») — он работал вдохновенно, с подъ­емом. Еще не завершил историю блужданий Прокопа, а ему уже не терпелось сесть за стол, чтобы поведать о приключениях воинственного деда Талаша.

Самый молодой из академиков, историк Василь Щер­баков летом 1932 года был в экспедиции на Полесье и где-то около Петрикова наткнулся на