На простор - Степан Хусейнович Александрович

Константин Михайлович не видел, как хозяева вызво­ляли свою скотину, не слышал, что они говорили по его адресу,— занимался с учениками в классе. Но дня три в школьном саду было тихо. Потом все опять пошло по-прежнему.

Больше того, началась необъявленная глухая война учи­теля с соседями-сельчанами. На деревне знали, что учи­тельница в больнице и что в определенные вечера Бекеша ходит к ней в город. Значит, надо подстеречь, когда он уйдет, и тогда можно всю ночь подкармливать лошадей в саду, а главное — валить дубки вблизи того же сада. Ох и славные росли там дубки, прямо на зависть! Только глянешь, рука так и чешется, так и норовит взять пилу или острый топор.

Однажды Константин Михайлович еще засветло (пусть все видят!) собрался в дорогу, постоял минуту-другую с мужиками около Мамаевой кузницы, перешел мосток за водяной мельницей и подался в сторону Рудовца. Отошел немного, выждал часок, чтобы смерклось, возвращается об­ратно и сразу ложбиной сворачивает в сад. А ему навстречу из-за кустов сирени уже чешут тропкой кузнец и Семей Сусло. Не ждали они, что встретят Бекешу, а тот нарочито вежливо здоровается:

— Добрый вечер, соседи! — И после небольшой пау­зы: — Посмотрим, по-соседски ли себя ведут мои соседи.

Пришлось кузнецу забирать из сада телушку и жереб­чика, а Семену двух лошадей. Не знал учитель, что, пройди он лощиной дальше, наткнулся бы еще на одного соседа, на Михаила Бесчетникова, который с сыном Костиком — лучшим учеником второго класса — разделывался с моло­дым дубком.

До возвращения Марии Дмитриевны ее муж проделал еще одну крупную хозяйственную операцию: купил молодых дойных коз. Корма для такой скотины на школьной усадьбе, было вдосталь.

Нужно было считаться с реальной обстановкой. Бо­лезнь Марии Дмитриевны и приближающаяся зима вы­нуждали отложить переезд в Минск. Если в Курске и от­пустят, все равно нужно ждать весны, ибо среди зимы с малыми детьми в товарном вагоне не поедешь. Значит, надо думать, как перезимовать здесь, в Яковлевке. Тем более что зима эта будет, пожалуй, самой трудной, самой голодной. Хорошо, что они сообразили посадить картошку. Не будет хлеба — будет бульба с капустой и огурцами, со своим мо­локом. Конечно, не ахти какой наедок с этого козьего молока, но детям хватит. Сами же они с женой как-нибудь протянут до весны. Может, из Минска посылку подкинут. Главное не падать духом!

Надо сказать, что инициатива купить коз принадлежала не ему, а теще, Марии Тимофеевне. Еще весной, когда школьный инструктор Мицкевич с семьею обосновался в имении Самбурских, теща хозяйским глазом окинула усадьбу и посоветовала купить козу. Тогда это предложение Константин Михайлович встретил с иронией: еще чего не хватало! Сейчас же, когда ни на обоянском базаре, ни в деревне ничего не докупиться, надо иметь поддержку на черный день. Хлеб и вообще продукты продавали только из-под полы и только в обмен на одежду или мануфактуру. Все вдруг заговорили про памятный для Курской губернии голодный 1891 год...

Зима с 1920 на 1921 год,— кажется, последний рубеж, последнее тяжелое испытание перед отъездом на родину. С того дня, когда они оставили Пинск, всякого довелось изведать. Было горе, были разлуки. Все вынесли, всего хлеб­нули за пять лет. Осталось промаяться еще каких-шибудь пять месяцев. Много это или мало? И много и мало. Смотря какой меркой мерять и как подойти...

Коз он приобрел на тещину субсидию. Выменял. Чем не пожертвуешь для любимых внуков! Мария Тимофеевна не пожалела своих еще девичьих нарядов, только бы здоро­венькими росли Данилка и Юрка.

Дети еще не спали, когда однажды вечером Констан­тин Михайлович привез из Обояни коз: белую рогатую и черную безрогую. Они неуверенно расхаживали по кухне на длинных ногах, забавно топотали копытцами по полу, брали из рук листья капусты и аппетитно хрустели ими. Старший сын в первый же вечер освоился с козами и даже пытался проехаться на белой, вцепившись в рога. А Юрка в слезы и ходу из кухни.

Пришла Марыся-беженка — взглянуть на покупку, подоить коз. Константин Михайлович рассказывал и оправдылся: теща, мол, все это затеяла и организовала.

— И хорошо сделала,— заключила соседка.— Не будет молока, так будет свое мясо. Только где их держать? Боже упаси, поставить в панском хлеву. Украдут, зарежут и сожрут...

Известие о том, что учитель купил коз, другие соседи встретили по-своему:

— Ай да Бекеша! Ну и хитер! А все говорит, что соби­рается домой. Если б собирался, коз бы не покупал...

Шкурченко даже пришел посмотреть на тех коз. Сперва завел речь о политике, о войне с поляками, а потом вдруг спрашивает с дальним прицелом:

— Где же козы?

— Пасутся в саду.

— Так, значит, на Беларусь не едем? Здесь зимуем?

— Зимуем-то здесь, но собираюсь весной непременно распрощаться с Яковлевкой. Сколько можно жить на пе­репутье?.. Нелегко быть пассажиром, который отстал от своего поезда и сидит на вокзале. Надо добираться до дому, начинать мирную жизнь...

Так наступила осень, начались первые заморозки. Кон­стантин Михайлович со дня на день ждал возвращения Марии Дмитриевны из больницы. Однажды он задержался в дороге — понадобилось сходить в далекую Вихровку. Вер­нулся усталый, голодный, не в духе, посмотрел, заперты ли козы, вышел в сад — лошадей не видать и не слыхать. Лег. Рано утром поднимается — лошади в капусте. А чтоб вам пусто было! Палку в руки и бегом спасать свое добро. Там три лошади, четыре коровы и две телушки в придачу. Долж­но быть, набивали утробы всю ночь, потому что огород, счи­тай, пошел прахом: где потоптали кочаны, где сгрызли, где вывернули. Уцелело кочанов сорок-пятьдесят. Разве что на одну бочку хватит...

На четвертый день после этой незадачи с капустой воз­вратилась домой Мария Дмитриевна...

Конец раздорожью

И вот настал этот день — завтра в дорогу.

На кухне у печки стоят ящики с посудой, книгами и разной мелочью. Здесь же лежат мешки, перевязанные веревками. В них постели, одежда, кое-что из обуви. Ря­дом — разобранные железные кровати, несколько стульев, табуретки. На столе две сумки и желтый кожаный чемодан с самым дорогим грузом — рукописями «Сымона-музыкі», свеженаписанными главами «Новай зямлі», стихотворе­ниями.

В Минск в вагоне-теплушке едет ни много ни мало — целых восемь человек. Сам Константин Михайлович с же­ною и детьми — это четверо пассажиров. С ними едут теща, брат жены — тоже учитель Александр Дмитриевич, сред­няя дочь Марыси-беженки Оля и специальный посланец из Минска Астап Денищик — средних лет