На простор - Степан Хусейнович Александрович

К Марии Дмитриевне часто приходят местные бабки, молодицы и даже девчата. Одной помоги сшить платье, вторая хочет расспросить, как кормить младенца, если в груди нет молока, третьей надо письмо написать солдату. Иные несут свою обиду, свое горе. Выбирают минуту, когда Константина Михайловича нет дома. Самого учителя они почему-то побаиваются или просто стесняются. Он им, как и ученикам, кажется таким серьезным, требовательным. А жена его — свой человек. Ей можно рассказать все-все... Все секреты и тайны. И они рассказывают. В том числе и то, что говорят об учителе и его семье на деревне...

— Нет, мои дороженькие,— произносит в задумчиво­сти Мария Дмитриевна.— Уедем мы от вас. Если повезет, то еще в нынешнем году будем на Беларуси. Ох, как хочется домой, в родные края!

Женщины слушают, верят и не верят. Но любят прийти посидеть с учительницей. Она попотчует чаем, внимательно выслушает, посочувствует, даст совет, научит, как посту­пить, чтобы все было хорошо...

Сборы

Календарь показывал уже конец лета, а на Курщине по-прежнему стояла сушь. Не только днем тянул со стороны Бобрышова палящий суховей, но даже и по вечерам в возду­хе висело знойное марево.

Константин Михайлович теперь поливал свой огород через день. Все уродило на славу, особенно капуста. Не­сколько сотен здоровенных кочанов красовалось у самого озерца. У хозяина сердце радовалось, что труды не пропали даром. Правда, потаскал он за лето воды, ой потаскал.

Сейчас, в сентябре, школьный инструктор разрывался между служебными делами и огородом. Начался учебный год, надо было писать отчеты, ездить на совещания в во­лость. А как ты оставишь огород без присмотра? Пока не обобрали кооперативщики яблоки в саду, было еще сносно. А едва отрясли деревья — сразу в изгороди по дыры, а в саду — коровы и лошади. Приходилось держать ухо востро — иначе огороду несдобровать. По несколько раз на ночь вставал Константин Михайлович посмотреть, не разгуливает ли на его грядках прожорливая скотина. Тогда же, в сентябре, пришла первая весточка и Минска. Писал дядька Язеп. А еще через неделю Константин Михайлович получил официальный вызов: ему предлагалась работа в системе Народного Комиссариата просвещения Белоруссии. С этой бумагой не откладывая поехал к своему уездному начальству.

— Дорогой Константин Михайлович,— разочаровал его заведующий отделом Васильев,— сам знаешь, сколько нам нужно учителей и сколько имеется. Я тебя не отпускаю. Дотяни этот учебный год — тогда будем говорить... По­едешь в Курск? Напрасно. И там не отпустят...

Отпустят в губернском отделе народного образования или не отпустят, но Константин Михайлович стал соби­раться в Курск. Надо было знать, что там скажут, чтобы написать в Минск. Если будут упорствовать, пусть подклю­чится Наркомпрос республики. Константин Михайлович основную сложность видел не в том, что не отпускают, а в том, как практически организовать переезд, когда зима на носу. Надо, надо спешить. Если бы не кое-какие пожит­ки, то чемоданы в руки — и поехали! Так уже истомилась душа.

Но тут стряслось такое, что на несколько месяцев от­срочило переезд в Минск.

Мария Дмитриевна начала занятия в школе, но жалова­лась, что ей нездоровится. Однажды она отпустила учени­ков после второго урока, попросила Марысю-беженку присмотреть за Данилкой и Юркой, а сама легла в постель.

Хорошо, что Константин Михайлович был недалеко, в Катовской школе, да к тому же угодил под дождь и, про­мокший, возвращался домой раньше обычного. На крыльце его встретили Данилка с Юркой. Старший тут же отра­портовал:

— У мамы болит головка. Она спит...

Известие настораживало: не сыпняк ли? Константин Михайлович тихонько вошел в спальню. Похоже, худшие догадки подтверждались: лицо у Марии Дмитриевны го­рело, она все время что-то говорила сквозь сон.

Степан Судьба на своей коростливой лошаденке быстро примчал больную в Обоянь. Не раздумывая, свернул в тифозный барак, находившийся в старом монастыре.

Начались трудные для Константина Михайловича день­ки. На его плечи сразу свалилось множество обязанностей: надо было заниматься с учениками вместо Марии Дмит­риевны, делать вылазки в школы своего района, а еще нава­рить еды детям, устеречь огород от соседской скотины. Через день за ночь, пока Данилка с Юркой спали, он умудрился сбегать в Обоянь к жене и к рассвету вернуться в Яковлевку.

Идет один ночью, а в голову лезет всякая непотребщина. Что будет, если он останется один с мальчиками? Что? Кризис еще не прошел. А как оно обернется, еще неизвест­но. О-хо-хо! Дорогая ты моя!

Однажды приходит он на монастырский двор и прямо к окну: как там жена? На кровати вместо Марии Дмитриев­ны лежит какая-то девчонка лет четырнадцати. Упало серд­це от жуткой догадки. Неужели? Он чуть не сел на землю там под окном. Прислонился лбом к холодному стеклу и стоял, как парализованный, не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой. Сколько простоял так, не помнит, но по­том сам не свой толкнулся в дверь. Какая-то женщина в белом халате задержала его.

— Где Мицкевич? — спросил через силу и, как приго­вора, ждал ответа.

— Мицкевич? — переспросила женщина и перелистнула книгу, лежавшую на столе.— Ага, вот... В бараке для выздоравливающих.

Еще не веря услышанному, Константин Михайлович направился к зданию, на которое указала женщина в белом. Проходя под окном, увидел: какая-то фигурка в облезлом халате машет ему рукой и вытирает слезы. Не столько узнал, сколько догадался, что это Мария Дмитриевна. Болезнь ме­няет человека, но чтобы муж не узнал собственную жену... А может, во всем были виноваты натянутые струной нервы?

Через форточку Мария Дмитриевна протянула записку. Ее тревожило и беспокоило одно: здоровы ли дети? Про­сила: не ходи в такую даль, смотри за сыновьями и стереги огород...

Пока жена лежала в больнице, Константин Михайлович выкопал картошку, выбрал свеклу и морковку, сам засолил в кадушке огурцы. На огороде осталась только капуста. Теперь все его помыслы сосредоточились на том, чтобы еще какие две-три недели оберегать капусту от ночных набегов лошадей, коров и телят.

Садовая ограда трещала по всем швам. Едва успел залатать дыру со стороны кузнеца Мамая, глядь — кто-то уже проделал другую, напротив Якима Васильева. Гоняет учитель коров и лошадей по ночам, а днем жалуется председателю комбеда Борисову. Но все это пустые разговоры. Как-то, обозлясь, он загнал чью-то черную корову в болото, а у кузнецова чалого мерина снял с шеи путо и этим же путом коротко привязал его к яблоне. Простоял тот бедняга всю ночь под яблоней