На простор - Степан Хусейнович Александрович

Деникинцы

Лето и осень 1919 года остались в памяти учителя Миц­кевича как кошмарный бредовый сон. За всю свою жизнь, за свои тридцать семь лет он не попадал еще в такой пере­плет, в такое нелепое положение: не было иного выхода, кроме как скрываться от чужого глаза в сарае или в погребе. А если б кто-нибудь подсмотрел, где прячется учитель, и донес?

Ничто вроде бы не говорило о том, что приближаются белые. Учитель завершил в конце мая занятия с первоклас­сниками (старшие ученики перестали ходить в школу еще раньше) и собирался поехать со всею семьей к теще в Обоянь. Но получилось так, что уехала только Мария Дмитриевна с мальчиками, а Константин Михайлович как заведующий избой-читальней и секретарь партячейки (пусть и технический) обязан был целую неделю отсидеть на дежурстве в волости. Людей не хватало: Обоянский уезд­ный исполком постановил мобилизовать на фронт 80 про­центов волостных исполкомов и сельских ревкомов.

Отдежурив, учитель поехал в Обоянь и больше в дерев­ню, можно сказать, не возвращался. Только в конце июня приехал в волость, где председатель волисполкома дал ему подводу, чтобы недавний секретарь партячейки перевез в Обоянь секретарские бумаги (ячейка в полном составе — три человека — влилась в коммунистическую роту и отпра­вилась воевать с Деникиным), а заодно и свой скарб.

Вскоре стало известно, что белые заняли Белгород, Корочу и Новый Оскол. Весь июль прошел в тревоге: фронт приближался к Обояни. Правда, была еще надежда, что красноармейцы не пустят белых за реку Псел. Тем более что бои на линии Рыльск — Коренево — Короча шли долго и с переменным успехом, а Курский укрепленный район был объявлен на военном положении. Значит, все было на­целено на длительную оборону.

Однако еще до завершения жатвы белая армия гене­рала Маевского, командовавшего силами юга России, по­теснила красных и заняла Рыльск, Суджу, а 17 августа и Обоянь.

К счастью, боев в городе не было: пехотный полк крас­ных отошел в сторону Медвянки и занял там новые позиции. Через несколько дней началось контрнаступление частей Красной Армии и белые без боя отступили за Псел, а в Обояни был вновь создан ревком, в который вошли Георгий Косухин, Александр Непиющий и Степан Исаков.

Город стал прифронтовым. Ночью и по утрам было слышно, как где-то в районе Ивни гремели орудия, а на той стороне Псела, у деревни Бовыкино, палили из винто­вок. Иными словами, фронт был совсем близко, улицы опустели, лавки который уже день не открывались. По улицам сновали только кавалеристы: пройдет сотня, пройдет другая, и опять тихо. Порой протащатся военные повозки или протарахтит кухня. Город замер, притаился в ожидании чего-то страшного...

Свершилось это страшное утром 13 сентября, когда мирно пригревало солнце, а скворцы и воробьи стаями отъедались впрок в садах и огородах. Сначала раздались одиночные артиллерийские разрывы, потом где-то на Бел­городской отозвался станковый пулемет, его поддержала дружная винтовочная стрельба. Она то затихала, то нараста­ла, пока после полудня не прекратилась вовсе. Ближе к вечеру в Знаменском монастыре уже хозяйничали белые, а по Большой Тимской улице прошло несколько сотен всадников с тремя пушками. Это, говорили потом, двину­лась на Курск конница белого генерала Шкуро. Было оче­видно, что 9-я стрелковая дивизия красных отошла на север от Обояни.

И день, и второй через город в направлении Курска двигалось — кто в пешем строю, кто на повозках или верхом — белое воинство. Была тут артиллерия, были тыло­вые части, даже, на удивление всем, проползли два танка. Сила шла немалая.

На пятый день после вступления белых в Обоянь их части завязали бои на южной окраине Курска, потом овладели губернским центром и продвинулись далеко на север от него, под Орел.

Поначалу в Обояни не было никакой власти или, точнее сказать, не ощущалось ее правящей руки. Однако уже недели через две в центре города был расклеен приказ генерала Май-Маевского о хлебной повинности: крестьяне обязаны сдать по шесть пудов зерна за каждую десятину земли. А немного погодя появился приказ курского губернатора Римского-Корсакова, обязывавший всех, кто захватил землю и чужое имущество или получил их от советских властей, возвратить все «законным» владельцам.

Еще через неделю-другую вышел приказ, имевший непосредственное отношение к подпоручику Константину Мицкевичу: как бывший офицер царской службы он должен был в трехдневный срок пройти медицинскую комиссию на предмет годности к воинской службе в частях белой армии. Так прямо и писалось в повестке: «в частях белой армии».

Но вояка, без которого не мог обойтись когда-то сам Николай, а теперь новоиспеченный властитель России Деникин, лежал в бреду. Несколько дней назад Константин Михайлович попал под дождь, промок до нитки, просту­дился, и тут же какая-то хворь, похожая на малярию, сва­лила его не на шутку. Поэтому на первый призыв в армию он не явился, а подворный обход, начавшийся ровно через цеделю, застал его еще в постели.

Старый хмурый военный врач в белом халате и в золо­том пенсне долго выстукивал грудь и спину Константина Михайловича, молчал, лишь недовольно вертел головой, а на вопрос молодого хлюста-офицерика ответил:

— Не подходит. Болен...

Это обстоятельство на какое-то время спасло подпору­чика Мицкевича от службы в белой армии.

От второго призыва его спасла Мария Дмитриевна. Пошла она на Малую Тимскую, чтобы обменять серебряные вилки, оставшиеся от свадебного подарка пинских коллег-учительниц, на муку и сало, а там сидит соседка, со слезами рассказывает, что недавно забрали ее мужа — офицера, ра­ненного в руку. Мария Дмитриевна долго не торговалась, взяла за вилки, сколько давали, и скорее домой. Прибежала, выпроводила ребят на улицу, а потом говорит Константину Михайловичу:

— Одевайся и иди к Лебедеву в его тайник. На Тимской хватают бывших офицеров, не смотрят, раненый он там или больной... Беги, Костик, не медли! Чует мое сердце недоб­рое...

Бывший подпоручик без особой охоты надел старую, сшитую еще в Пинске бекешу, взял пакет с едой и выскочил на огород в коноплю.

Надо сказать, Константину Михайловичу на этот раз здорово повезло: только он вышел черным ходом, как в па­радную дверь громко постучали. Мария Дмитриевна откры­ла. На пороге стоял тот самый франтоватый молодой офи­цер, что приходил с врачом, но на этот раз с ним были два чернявых солдата.

— Где Мицкевич? — спросил офицер, заглянув в какую-то бумагу.

— Поехал вчера в Курск, ему нужно было к врачу,— от­ветила Мария Дмитриевна и чуть не обомлела: в дом вхо­дили Даник с Юркой. Что, если