На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Хлопцы, едем товарняком или обождем, чтобы от­крылся продпункт, и сядем на московский?

Большинство было за то, чтобы ехать, и они поехали, но в дороге пожалели, что приняли такое решение.

Ехалось не только в голоде, но и в холоде. Товарный часами простаивал почти у каждого столба, не только на станциях, но и на всех полустанках и разъездах. Бранились и плевались не только те, кто был против товарного, но и те, кто одержал верх в споре. Под вечер их на каком-то глухой полустанке обогнал московский. Чтобы разрядить гнетущую атмосферу, прапорщик из-под Карташовки, очень спешивший в Курск, достал из своего вещмешка пакет.

— Просили передать земляку в Курске. Да уж пусть он простит...

Все смотрели голодными глазами и глотали слюнки, пока прапорщик развязывал желтую бечевку, развертывал бумагу. Пирог с мясом! На их компанию это был не ахти какой наёдок, но хоть что-то же. Курцы вдобавок еще закурили. Сразу отлегло на душе. А тут и товарняк наконец раскачал­ся, пошел веселее.

Поздно вечером обоянская команда была в Курске, но осталась переждать ночь на вокзале: в городе было небез­опасно, ночью выходила на промысел банда. Вояки обогре­лись в зловонном и прокуренном зальчике, получили в прод­пункте по буханке хлеба, мерке сахару и вяленой вобле. Выпили по стакану чаю и сладко заснули на полу.

Назавтра с утра пораньше Мицкевич со своею коман­дой был в губернском военкомате. Его самого не стали слу­шать на медкомиссии, а послали на дом к земскому врачу, известному специалисту по туберкулезу. Тот должен был ска­зать свое решающее слово. Иначе говоря, судьба Константи­на Михайловича была в его руках.

По совести, он хотел, чтобы его признали здоровым и мобилизовали в армию. Прежде всего была бы уверенность, что он действительно здоров. Во-вторых, кончились бы не­определенность, ожидание, что не сегодня-завтра его все равно сдадут в армию и оставят в местных отрядах или, что вероятнее, как бывшего офицера пошлют на Восточный фронт против Колчака. Рано или поздно это произойдет, не иначе. Все эти комиссии, поездки в Обоянь и Курск — воз­можно, зряшная трата времени и нервов.

Надо сказать, он испытывал не только неловкость, но и прямую вину перед знакомыми, служившими к этому времени в армии, и особенно перед их женами и матерями. Как ты им докажешь, что по состоянию здоровья не можешь служить? Руки и ноги целы, глаза видят, голова есть не только для того, чтобы шапку носить. Значит, здоров,— вот какой меркой меряли люди.

Константин Михайлович шел по заснеженным улицам губернского города и думал о том, что скажет ему доктор и как он будет возвращаться в Обоянь. Хорошо бы сегодня же добраться до Обояни, а там — в Липовец, попрощаться с Марией Дмитриевной, с Данилкой и Юркой. И — в дорогу. Он поймал себя на том, что все время размышляет и прики­дывает, исходя из одного: земский врач, к которому он идет, даст согласие на его мобилизацию. На этом и основывался, планируя, как будет вести себя в эти оставшиеся дни, ибо позже, когда на его хилые плечи снова наденут шинель, уже кто-то другой будет распоряжаться его временем, им самим. Словом, он морально подготовил себя к тому, что его заберут в армию, и в соответствии с этим складывался бег мыслей и забот.

В размышлениях о том, хорошо ли он делает, что остав­ляет жену и детей в глухой деревне среди малознакомых людей, Константин Михайлович подошел к большому дере­вянному одноэтажному дому с белыми окнами и поднялся на высокое крыльцо. На его звонок вышла деваха в клетча­том шерстяном платке и сказала:

— Доктор уехал в Москву. Говорил, что должен вер­нуться в понедельник.

Этот ответ выбил Константина Михайловича из колеи, однако, пока он добрался до губвоенкомата, снова пришел к убеждению, что все это лишь временная отсрочка, не более. В военкомате попросил, чтобы его направили к другому врачу. Нет, приказали ждать и выписали паек еще на четверо суток. Константин Михайлович слонялся по Курску, ходил несколь­ко раз на вокзал в надежде увидеть кого-либо из знакомых, ночевать приходил в губвоенкомат и, прежде чем улечься спать на облезлой кушетке, прочитывал свежие газеты. В «Правде» за 4 февраля 1919 года наткнулся на сообщение об открытии I съезда Советов Белоруссии, прочел текст при­ветственного выступления на нем Свердлова. А в «Известиях ВЦИК» была небольшая заметка, что 2 февраля создана Литовско-Белорусская республика. Было непонятно, почему сразу после провозглашения Советской Беларуси произо­шло слияние с Литовской республикой, а в числе руководи­телей объединенной Литовско-Белорусской республики не было Змитра Жилуновича.

Четыре ночи провел Константин Михайлович в Курске, дожидаясь доктора. И жестко было спать на кушетке в губвоенкомате, и холодно под шинелью. В понедельник утром он уже сидел в докторской приемной. У врача было свое правило: первым делом он принимал тяжелых больных, потом — военных и уж после — всю остальную публику, поэтому очередь подошла быстро.

Высокий, сутуловатый старик внимательно и спокойно выслушал Константина Михайловича, расспросил о его жизни, об армейской службе, о том, что он поделывает сейчас и веско сказал:

— Молодой человек, ваше здоровье в ваших руках. В правом легком процесс прекратился, а в левом — продол жается. Надо пить свежее молоко и яйца, есть побольше мяса с чесноком. Все, все понимаю, батенька, но я говорю так, как оно есть. Это единственное спасение. Организм у вас крепкий, и он не поддается болезни, но ему надо помочь, чтобы он победил. Имейте это в виду. Где вы живете? В дерев­не? Тем более... Старайтесь пить свежее молоко без ограни­чений. На год даю вам охранную грамоту, ни о какой армии и мобилизации не может быть и речи. Понятно?

С тревожным и противоречивым чувством возвращался Мицкевич в губвоенкомат. Значит, дело серьезно, если не со­всем худо. Надо полагать, доктор тактично не сказал всего о дальнейшем развитии болезни. Пить молоко? А где ты его наберешься? Купить бы вдоволь молока для Данилки и Юрки...

Правда, порою мысли принимали иное направление. А мо­жет, не так уж страшна болезнь? Сам доктор говорил, что организм крепкий и борется. Да и кашляет сейчас он вроде бы меньше, чувствует себя бодро. Внешний вид неважнец­кий, но не такой чахоточный, как у некоторых, сидевших в приемной.

Еще больше Константин Михайлович воспрянул духом, когда, получив в губвоенкомате официальное заключение, сел на вокзале в пассажирский поезд на Белгород и часа через три был уже на станции