На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Почему в Минск, а не в Вильно? — возражала Мария Дмитриевна.— Там же у меня наследство, половина дома моя, если за войну не пошла дымом...

— Нет, только в Минск... Минск теперь — столица Бела­руси, там народ, которому я служил и служить буду. Вот когда пришла пора поднимать Беларусь, как говорил когда-то Карусь Каганец. Праздник, праздник на нашей улице!..

Мария Дмитриевна не сдавалась, выдвигала свои аргумен­ты в пользу Вильно. Константин Михайлович словно не слы­шал ее:

— Если ничто не помешает, женушка, так в мае или июне двинем домой, в Белоруссию! Не падай духом!

— Дай-то боже!

Как-то в среду Константин Михайлович заканчивал уроки в ликбезе. Как всегда, пришел Винокуров, принес газеты. В них сообщалось, что Красная Армия заняла Барановичи, Лунинец и Пинск.

— Прочту Марии Дмитриевне,— сказал он, пряча газету в карман.— Это же скоро четыре года, как мы из Пинска. Вот как время летит,— вздохнул он и задумался.

Но в тот день прочитать газетные новости Марии Дмит­риевне не довелось. Он уже садился в пароконку, как ему сказали, что надо явиться в Вышне-Реутчанскую волость. Там лежала телефонограмма: Мицкевичу предписывалось срочно прибыть в военкомат. Хотел побывать сперва в Липовце, поставить в известность жену, но Винокуров предло­жил ехать в уезд с батальонным обозом.

— За ночь, Константин Михайлович, доберетесь до Обоя­ни, заскочите в военкомат и с обозом же вернетесь. Чтобы не мерзли в дороге, дам вам тулуп. Это самый лучший вариант.

— Меня, Николай Иванович, беспокоит, что жена не будет знать, где я подевался... Пошлите, пожалуйста, человека в Липовец. Ему все равно бы меня везти. Я сейчас черкну пи­сульку Марии Дмитриевне...

На комиссию

Константин Михайлович лежал под теплым тулупом в санях и размышлял.

Неделю тому назад вызвали в военкомат Мулевана, и он пока не возвратился. Не взяли ли его в армию? То же самое, видно, ждет и его, Мицкевича. Скверно, что не заглянул в Липовец, не попрощался с женой, с Данилой и Юркой. А мо­жет, и лучше, что поехал сразу,— слез меньше. «Кто тебя возьмет, такого дохляка?» — утешал себя Константин Ми­хайлович, а сам думал о том, о чем уже договорено с Марией Дмитриевной. Если его заберут в армию, то жена возьмет назначение на его место во вторую Липовецкую школу и зиму как-нибудь перебьется. Конечно, трудно будет управляться со школой и с маленьким Юркой (ему всего второй год), но другого выхода нет. Хата хорошая, зимовать в ней можно, дрова есть, картошки на зиму хватит, хлебный паек получит на себя и на детей...

Дорога была трудная и долгая, но и ночь зимняя тоже не коротка. Светало, когда обоз со стороны Медвянки миновал Троицкий собор. Высокий купол на фоне синего звездного неба выглядел, как всегда, величаво и таинственно.

Константин Михайлович рассчитывал забежать сначала к Каменским, выпить стакан чаю и передать поклон от Марии Дмитриевны. Потом пойти в военкомат и, если там не задер­жится долго, то с обозом, который в Обояни должен был за­грузиться мукой и сахаром и в полдень захватить его у военкомата, уехать назад, чтобы к вечеру быть дома, в Липовце.

Таковы были планы, но вышло все иначе. Обоз, вместо того чтобы свернуть в Казачью слободку, где была мельни­ца, сначала направился в сторону бывшей женской прогим­назии, во дворе которой был склад армейского снаряжения. А это рядом с военкоматом. Константин Михайлович соско­чил с саней, наказал ездовому, чтобы стерег тулуп, и подал­ся в военкомат. Да там и застрял на весь день.

Медицинская комиссия, которая решит его дальнейшую судьбу, соберется только после обеда, а пока берись-ка, то­варищ Мицкевич, да составь на основе сведений из волостей отчет о регистрации бывших офицеров и военных чиновников по Обоянскому уезду.

— Братцы, пощадите, отпустите на часок,— взмолился Константин Михайлович,— вчера не ужинал и сегодня еще без завтрака.

Заместитель военкома, пожилой невысокий шахтер с ши­роким, крапленным углем лицом, послал красноармейца куда-то на воинскую кухню. Тот принес солдатский котелок густого крупяного супа и изрядный ломоть хлеба. Константин Михайлович перекусил и принялся за дело. Пока он подсчи­тал всех офицеров и чиновников, разнес по специальностям, составил по форме список всех 74 человек, собралась и ме­дицинская комиссия.

Ее решение было неожиданным. Местный врач побоялся направить Мицкевича в Красную Армию, но не хватило у него и смелости дать освобождение от воинской службы. Что за хрипы в груди? Константин Михайлович не отрицал, что на румынском фронте заработал туберкулез, но и не козырял болезнью, не просил, чтобы оставили дома. Поэтому обоянская медицинская комиссия 31 января 1919 года реши­ла: послать ротного командира бывшего подпоручика Миц­кевича в Курский губвоенкомат на предмет определения его годности к воинской службе.

Получив на руки официальное отношение, Константин Михайлович собрался пойти к Каменским, а потом в уездный отдел народного образования. Вообще он был согласен идти в Красную Армию и без курской комиссии, только бы разре­шили поехать попрощаться с женой и детьми. Тут заместитель военкома замахал руками, накричал на него, не позволил сходить и к Каменским, а назначил старшим команды из семи прапорщиков и подпоручиков и приказал сейчас же следовать на железнодорожный вокзал, ибо скоро отправляется узко­колейный состав из Обояни на Ржаво.

Он успел только позвонить заведующему уездным отде­лом народного образования Непиющему:

— Дорогой Александр Федорович, еду сегодня на комис­сию в Курск. Кажется, пойду в армию. Пожалуйста, назначь­те на мое место жену, как мы и договаривались... У нее сред­нее педагогическое образование, есть и кое-какой стаж. Где работала? В Пинске, в железнодорожной школе...

Ох и намаялся Константин Михайлович, пока добрался до Курска. Намерзся, наголодался дальше некуда. Ехалось так трудно и медленно, что и не будь он болен, можно было за такую дорогу не то что заболеть, но и отдать богу душу.

Паровозик с двумя вагонами вышел из Обояни с большим опозданием. Как он ни пыхтел, однако в Ржаво Мицкевич со своею командой попал, когда пассажирский поезд из Харько­ва на Курск уже миновал выходные стрелки. Следующий поезд — московский, будет около полудня, часов через две­надцать, но на него, возможно, и не сядешь. Решили ехать товарняком. А тут еще так сложилось, что на продпункте не успели отовариться. Приехали в Ржаво поздно, после по­луночи, а продпункт открыт только до двенадцати. Уезжали в Курск на товарняке в шесть утра, а продпункт еще на зам­ке. Иначе говоря, приехали голодными и уезжай голодными.