На простор - Степан Хусейнович Александрович

Там, где в избе был мужчина, разговаривать было прос­то и легко. Тем более что тогда, в конце ноября 1918-го, когда немцы двинули по домам, была реальная надеж­да, что молодая Советская республика, покончив с белочехами и Колчаком, начнет наконец мирное строительство.

Труднее приходилось с женщинами. Они проливали слезы, кляли тех, кто придумал войну, умоляли не забирать их мужей, они-де все равно не пойдут в армию.

— У него своя армия,— говорила со злостью и горечью какая-нибудь Марфа или Евдокия и звала: — Ванька, Манька, Сидорка, Сёмка, давайте-ка сюда! Смелее, смелее! Вот сколько их, голодных вояк!

Лишь в одной избе заплаканная молодица с дитенком руках сказала:

— Пускай идет служит, все равно с него никакое проку. Только и знает, что ханжу хлестать. Уже сегодня успел набраться и спит, обормот, чтоб он и не встал!

В тот же день Константин Михайлович заглянул к своему коллеге — учителю Григорию Ивановичу Мулевану. И не рад был, что заглянул. Мулеван — прапорщик, и побывать у него пришлось бы так или иначе, чтобы за­полнить все графы в списке. Но учитель первой Липовецкой школы встретил Константина Михайловича не очень-то приветливо, чтобы не сказать враждебно.

Впервые они встретились как-то в волости, но едва кон­чилось совещание в отделе народного образования, как Му­леван, чтобы не идти вместе, куда-то запропал. Что ж, вольному воля. В другой раз Константин Михайлович перед самым началом занятий в своей школе решил сходить к Му­левану кое о чем посоветоваться. Подходя к зданию шко­лы, он хорошо видел в окне Григория Ивановича, но на крыльце встретила сторожиха и сказала, что учителя нет дома. Константин Михайлович повернул оглобли.

На этот раз Мулевана застал. Невысокого роста, тол­стенький, тот как-то растерянно и настороженно погляды­вал на коллегу, не пригласил даже присесть. Разговор явно не клеился, и Константин Михайлович, сделав нуж­ную запись, стал расспрашивать, как идет учеба, есть ли бумага у детей. Но учитель первой Липовецкой отвечал односложно, давая понять, что говорить им не о чем.

Константин Михайлович уже слышал (в деревне ничего не утаишь), что к Мулевану на днях приезжали мужи­ки из-под Ивни или откуда-то с той стороны с предложе­нием, чтобы учитель стал попом в их церкви (прежний поп переехал на Украину). Мулеван отказался, но тайком, поговаривали люди, настраивал липовецких женщин:

— Не посылайте детей в новую школу. Разве это наука, если закону божьему не учат? Этот Мицкевич, видимо, католик какой-то, кто его знает. С сыновьями говорит как-то не по-нашенски, не по-русски.

Если Константин Михайлович прежде верил и не верил, чтобы Мулеван мог такое говорить, то теперь, после посещения, уже не сомневался: мог. Одно только было понятно: почему Мулеван видел в его лице конкурента. Учеников-то хватало на обе школы...

Сухари

До рождества оставалось еще недели три, когда внезап­но в Курской губернии ударили сильные морозы. Ученики стали пропускать занятия: у многих не было теплой одежды, не говоря уже об обуви. Константин Михайлович и здесь, в Липовце, получил для учеников ситец, тоже по три аршина на человека. Обещали весною выдать еще по пять аршин мануфактуры, но пока многим не в чем было хо­дить в школу.

Однажды Константин Михайлович привез в уездный отдел народного образования отчет о посещаемости и при­ложил к нему список детей, остро нуждающихся в одеж­де и обуви. Инструктор отдела Поспелов пробежал глазами отчет и заявку и говорит: «Товарищ Мицкевич, попро­буйте послать сухарей московским школьникам. А они пусть взамен пришлют вам что-нибудь из одежды. Я дам вам адрес московской школы. Так поступили в Бобрышах. По­пытайтесь и вы...»

Назавтра после уроков Константин Михайлович обра­тился к своим ученикам: так и так, кто хочет полу­чить ботинки или рубашку с брюками, несите сухари, по­шлем их в Москву. Через неделю у печки стояло два мешка сухарей. Оставалось только упаковать их как посылки и от­везти на почту. Сначала сколотили три ящика, потом Мария Дмитриевна сшила еще четыре посылочных мешка. Отвез­ли в Вышний Реутец ящики, а через два дня и мешки.

После этого надо было набраться терпения и ждать, когда откликнутся московские школьники.

Дни летели быстро. Дед-мороз уже взял поводья в свои жесткие руки, а когда седлал восточные ветры-суховеи, то только держись, братцы. Были дни, когда мороз подби­рался к 25 градусам. Зима выдалась в тот год и снежная, и крутая. Как бы кстати были сейчас одежда и обувь, но о них, как назло, ни слуху ни духу. А прошло уже ровно две недели, как они послали в Москву первые посылки с суха­рями. Константина Михайловича, естественно, тревожило это молчание. Да и просто неловко было перед учениками, которые пока еще терпят, но рано или поздно спросят, где обещанный ответ на их посылки.

Однажды не явился в школу первоклассник Костик Мозолевский. Нет один день, второй, третий.

— Что с моим тезкой? — спросил учитель у соседа Кос­тика по парте.— Почему он не ходит в школу?

— Сидит на печи, не в чем ходить,— ответил Мишка Грачев и смело добавил: — Сказал, что придет, когда мос­ковские ботинки обует...

Мишка Грачев от имени всех ребят наступил на больную мозоль, вспомнив про злополучные ботинки. Ишь, чертеня­та! Может, он и случайно ляпнул, конечно, случайно, но Константину Михайловичу думалось и так, и эдак. Возмож­но, Мишкины родители дома разговор вели, возможно, Мулеван что-нибудь женщинам шепнул. От него всего мож­но ждать. Коллега явно носил камень за пазухой, выжи­дая случая, чтобы бросить в огород Мицкевичу.

Константин Михайлович успокаивал себя: не может быть, чтобы сухари пропали в дороге, не дошли до Москвы. Просто задержались на почте, пока их отправили, потом — пока попали к московским школьникам, пока те собрали посылку в Липовец. Тут надо, чтобы не две недели про­шли, а куда больше. Сухари нынче заманчивая штука, но не может быть, чтобы из семи посылок ни одна не дошла. Ну, положим, не дошли, пропали все сухари, но письмо-то не должно пропасть. Кто на него позарится? Возможно, потому и не отвечают из московской школы, что сухари не дошли, а только письмо. А что отвечать на письмо? Вот пройдет еще с месяц, тогда можно чего-то там ждать, а пока еще рано бить тревогу.

Ясно только одно: скоро рождественские каникулы,