На простор - Степан Хусейнович Александрович

Особенно много хлопот было с четвертой главой пятой части. Не давалась она, и все тут! Писал о старой во­рожее Аршуле, а видел перед собою Баландиху. Давно ее нет на этом свете, а все стоит, как живая, перед глазами. Долго будут дети помнить ее врачевание, а взрослые — малопо­нятные слова заговоров.

Шлифуя главу, поэт, как всегда, переносился мыслью на родину, видел перед собою Миколаевщину, мать, дядьку Антося. Все это — на берегу Немана. Эх, самому бы туда хоть на денек! Пройтись по прибрежному песочку, подышать не­манским воздухом, настоянным на травах, цветах и сморо­дине, броситься в реку у Высокого берега. И лето там у нас не такое, как здесь, нет этой жары, чаще идут дожди. И сами собою просились в поэму строки о родных местах:

Лета сілу набірала

I буйныя каласы

Шчыра хлебам напаўняла

I на радаець пчолкам дбала

Мёдам грэчку налівала,

Срэбро кідала ў аўсы...

Константин Михайлович пребывал в глубокой задумчивости, когда в комнату заглянула жена с Юркой на руках а за нею прибежал Данилка.

— Тата! Тата! Пошли на речку,— стал просить старший.

— Пошли,— неожиданно для самого себя согласился отец.

— Только не задерживайтесь там,— дала наказ Мария Дмитриевна.— Смотри, Кастусь, чтобы Даник не перегрелся на солнце.

Что тут собираться? Данилка надел кепку, а отец взял постилку, полотенце и мыло. До Белгородской шли напря­мик, а там свернули к мосту через Псел. По обе стороны от моста прямо кишело. Голые дети носились по берегу или бултыхались в воде, кричали, обдавали друг дружку. Стоял такой гам, что хоть уши затыкай.

Константин Михайлович отошел от моста в укромное мес­течко, разделся в кустах и — в воду. Бодрящий приятный холодок прошелся по телу, освежил голову, руки сами сделали первый гребок, и он поплыл легко и быстро. На середине реки повернул и пошел вместе с течением, работая руками и ногами.

Потом они вдвоем лежали на постилке, и Константин Михайлович рассказывал сыну про Неман. Далеко он, Неман, и совсем не похож на этот мутный Псел. Неман — диво земное, и вода в нем чистая, как слеза, дно песчаное, на берегу не песок — золото. А рыбы сколько! И какой!

Под настроение он вообще охотно вспоминал то, что было дорого его сердцу, что переносило в родные края, в безза­ботное детство. С высоты прожитого та далекая пора ка­залась такой милой, радостной и счастливой, что порою ду­малось: это какой-то чудесный сон. И там, в этой сказке, был не он, не маленький Костик, а кто-то другой, и этот другой давно-давно рассказал сказку ему, она отложилась в его памяти. И только. Но бывали и такие дни, когда все да­лекое и пережитое вставало вдруг перед глазами, в памяти и сознании так ярко и живо, словно было все это только вчера. И тогда он видел перед собою отца, мать, дядьку Антося, братьев Владика и Алеся, сестричек, видел Неман, грибные боровины в Паласенеком лесу, Бервенец... Такой день выдался и сегодня.

Вернулись отец с сыном домой под вечер, когда уже крепко захотели есть. На столе их дожидался чугунок картошки.

Константин Михайлович ел и приговаривал:

— Сегодня у нас не бульбочка, а сущий бормотун.

— А что это еще такое — бормотун? — спросила жена.

— Бормотун — философское яство,— лукаво улыбаясь, разъяснил Константин Михайлович.— Надо насушить льда, ветра наскрести, комариного сала натопить, все смешать и за­парить ночью в берестяном горшке на солнечных лучах. Это и будет бормотун...

В тот вечер с какой-то юношеской одержимостью Кон­стантин Михайлович работал над «Сымонам-музыкай». В открытое окно веяло сухим ветерком, а далеко на западе, в стороне Суджи, сверкали молнии. Кажется, наконец пово­рачивало на дождь...

Константин Михайлович знал за собою одну особенность: творческий подъем у него сменялся, бывало, внезапно такой апатией, что ничего не хотелось делать — ни читать, ни пи­сать, ни пить, ни есть. Тоска и грусть по родным, по друзьям, по пережитому, острое ощущение одиночества, боль и бес­силие брали в полон его душу и сердце. Хотелось пойти куда-нибудь на люди, слушать веселую музыку или бесша­башную песню, чтобы заглушить стон изнуряющей тревоги. Тяжелое уныние и дикая горечь терпким комком, кажется, душили онемевшие чувства, разливались по всему телу, сковывали безысходностью все его существо, и тогда было одно спасение — вырваться силком из этих пут, из чужих, враждебных углов.

В последний раз это тягостное ощущение Константин Михайлович испытал в Карпатах, когда гнетущие минуты пе­рерастали, видимо, в болезнь легких. Это где-то в его душе смутно гудели колокола тревоги. Схожая с тою волна накати­ла нынешней весной, прошла, а в начале лета колокола снова ожили. И теперь он, зная о своей болезни, хотел это состояние вязкой тоски отогнать встречей с добрым другом, выложить ему наболевшее. Но где они, друзья? Далеко­-далеко, на самом краю света. Оставалось написать письмо. Только кому?

Как-то, перебирая свои рукописи, Константин Михайло­вич наткнулся на письмо дядьки Язепа, в нем был смоленский адрес Янки Купалы. Вот бы с кем повидаться сейчас, как когда-то в Смольне! Всего-то ночь тогда проговорили Кастусь почувствовал себя сильным и окрыленным надолго.

«Весной 1915 года я покинул родные берега дорогой мне Беларуси, выехал в Московскую губернию. Пробыл там не­сколько дней в школе, и меня забрали в солдаты. С по­зиций приехал в Обоянь, где жила моя семья, больным че­ловеком»,— начал он описывать свою жизнь Янке Купале.

Перечитал начало, отложил ручку. Сухо! Но нельзя же без этих общих сведений. Купала ведь не знает, как и почему он попал сюда, на Курщину...

«Браток мой милый! Случалось ли тебе отстать где-нибудь на железнодорожной станции, ждать поезда? Вот в та­ком положении чувствую сейчас себя я, где бы ни находил­ся. Все жду, когда же наступит возможность снова очу­титься среди своих. Болит моя душа по Беларуси. Чувству­ешь ли, братка, как тяжко жить на чужбине? Мне часто при­ходит на память наш тихий, молчаливый, но мягкий серд­цем и добрый душою белорус...»

Он собрался с мыслями и продолжал:

«Начиная с нового года, я утратил все связи с родным краем... Что же там делается? Ты живешь ближе к нему, должен больше знать, чем я. Чувствую я, однако: бедный, бедный наш народ! И когда только дождется он просвета? Что же нам делать?.. Будить в народе самосознание...»

***

Однажды Константин Михайлович пошел в уездный отдел народного образования: надо было получить жалованье и хлебные карточки. А там ему говорят: с июня