На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Почему хлебороб должен всем и все давать? А кто ему что-нибудь даст?

Ближе к столу раздались женские голоса:

— Где мануфактура, соль, мыло?

— Весна идет, а кто мне даст семена, чтобы засеять землю? Кто? Скажите, люди добрые!

Военный дал людям выкричаться и спокойно продолжал:

— Советская власть дала вам землю, даст мануфактуру, соль, керосин, мыло, плуги и все, что требуется для ведения хозяйства. Правда, для этого нужно некоторое время. А сей­час вы должны помочь революции, ибо революция эта сверша­лась для вас, для вашего блага...

Потом говорил Поляков. Его выступление было коротким, но в точку: он знал всех сельчан и сразу принялся раскладывать на лопатки кулаков, спекулянтов и самогонщиков

Сход закончился поздно, но не сказать, чтобы безре­зультатно: был составлен список, по которому жители Ма­лых Крюков обязывались в течение трех дней сдать 57 пудов хлеба, 20 пудов сена. Не много, но и не мало, если учесть, что в окна стучалась весна, первая весна после революции.

— Пошли ко мне,— пригласил после схода Константин Михайлович Полякова и военного,— перекусим малость. Есть хлеб, соль, цыбуля...

Когда крестьяне разошлись, он растопил плиту, поста­вил чайник и обратился к гостям:

— Прошу раздеваться.

Достал хлеб, поставил блюдечко с солью, положил по большой луковице на брата. Ужин не роскошный, но жить можно! Перед тем как вскипела вода, сыпнул в чайник су­шеных яблок: они заменяли ему и заварку, и сахар.

Поляков познакомил Константина Михайловича с воен­ным. Это был Николай Иванович Винокуров, посланный Обоянским уездным Советом в помощь властям Бобрышовской волости с заданием собрать пшеницу и фураж для воин­ских частей, сдерживавших немцев под Обоянью и Ржаво.

Когда выпили по чашке чаю с яблоками, Винокуров вспомнил: у него в полевой сумке имеется изрядный кусок сахару. Константин Михайлович еще раз поставил чайник, а гости стали колоть твердый, как камень, слегка обвалявший­ся в сумке сахар. Пока суть да дело, разговор зашел о дерев­не Большие Крюки, куда собирался завтра Винокуров: там тоже надо было провести сход.

— У церкви в Больших Крюках на вербное воскресенье поймали немецкого шпиона,— рассказывал Николай Ивано­вич.— Да вместо того, чтобы передать в штаб, взяли, чуда­ки, и расстреляли там, на месте. Приехал из Харькова перед самым наступлением немцев на Обоянь и несколько дней жил у своей бабки в Яковлевке.

— Неужели?! — чуть не выронил чайник учитель.— Неужели Петрусь Клочков был немецким шпионом? Не верю! Ни за что не поверю!

— Вы его знали, Константин Михайлович? — спросил Винокуров, заглядывая в свою записную книжечку.— Вер­но, Клочков...

— Знал. Дважды видел и никогда не поверю, чтобы он был шпионом... Бедный юноша бежал от немцев из Харькова, и вот на тебе... Как это могло случиться?

— Мне поручено расследовать,— ответил Винокуров.— Проведу сход в Больших Крюках и — в Яковлевку. Мне самому тут кое-что неясно...

В ту ночь Константин Михайлович долго не мог уснуть: перед глазами, как живой, стоял студент Клочков в черной форменной шинели.

Весна и лето 1918 года

Уезжая из Малых Крюков, он брал с собою все свое иму­щество: постель, книги и даже посуду. Последнее навело Сер­гея Логвинова на естественный вопрос:

— Больше не приедете к нам?

— А кто его знает,— чистосердечно ответил Констан­тин Михайлович.— До занятий, Сергей, целых пять меся­цев — много времени. Может, приеду к вам, может, назна­чат в другую школу. А лучше бы — домой. Бывай, Сере­жа! Счастья тебе в жизни!

Он окинул взглядом опустевшую комнату и ощутил ту же пустоту на душе. И пожил-то тут всего ничего, а, признаться, привык, жаль расставаться, словно оставляет частицу своей души в этой глухой деревне, которая, казалось бы, ничем особенным не задела его за живое. Останется в памяти раз­ве только тем, что здесь по вечерам хорошо писались новые главы пятой части «Сымона-музыкі».

В мае 1918 года учитель Мицкевич числился в отпуске и торчал в Обояни, отдавшись хозяйственным заботам. По до­говоренности с владельцем дома, где квартировал с семьею, он вскопал грядки под лук, морковь и огурцы, посадил кар­тошку. Огород принес Константину Михайловичу немалые хлопоты: грядки пришлось поливать и поливать.

Обычно, как рассказывали местные старожилы, во второй половине или к концу апреля небо над Обоянью подыма­лось высоко, теплынь и солнце брали свое, еще до наступле­ния мая зеленели деревья. Потом весело и дружно цвели сады, почти весь май город стоял в бело-розовом наряде. Не успеют отцвести вишни и сливы, как занимаются яблони и груши, потом сирень, чуть позже в воздухе запахнет ака­цией. А в это время на городских окраинах и в диких овра­гах, заросших лещиной и смородиной, всю ночь выводят трели знаменитые курские соловьи. Им вторят с болотистых лугов и речных плесов весенними голосами лягушки. Днем тепло, а к вечеру дыхание Балтики дойдет и до курских краев, и хоть изредка, да накатит гроза с громом и молниями, с резким холодным ветром. После такого дождя все в природе ликует и оживает с утроенной силой...

Тогда же, весной 1918 года, на Курщине как-то вне­запно установилась жара. Едва-едва успели под Обоянью отсеяться с яровыми, а в бывших помещичьих хозяйствах при сахарных заводах бросить в землю семена свеклы, как по­веяло сушью. Сейчас нужен бы спорый майский дождь, а на него ни намека. С самого утра и до вечера в небе ни облачка, не дохнет ветер, а жаркое солнце печет по-летнему упорно и безжалостно. Изредка выпадали дни с восточ­ным ветерком на рассвете, но он, этот ветерок, не прино­сил свежести и прохлады, а еще сильнее иссушал зем­лю.

Свой трудовой день Константин Михайлович начинал обычно с того, что, сходив несколько раз с ведрами к колод­цу, наполнял две большие дубовые бочки — пусть вода со­греется за день. Ближе к вечеру он со своим главным помощником Данилкой занимался поливкой. Сегодня поли­вали грядки, завтра — картошку, на третий день — яблони. Потом все сначала. Дождя не было и не было, а солнце не грело, а палило, палило день-деньской. Поэтому вскоре понадобилось два полива в день: утром и под вечер.

Мария Дмитриевна пыталась урезонить мужа: не надо так лезть из кожи, дождь пойдет. Тот отвечал, что эта неболь­шая физическая нагрузка как раз кстати после сидения за столом.

И в самом деле, Константин Михайлович целые дни про­водил над рукописью «Сымона-музыкі»: правил написанное, нещадно кроил, переделывал, порою переписывал целые кус­ки наново.