На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Возьмем студента,— ответил Константин Михайло­вич.— А вы, пожалуйста, передайте человеку, оставившему для меня посылку, кое-что из продуктов.

— Ничего не выйдет,— подошел телеграфист,— ваш родич или знакомый сказал, что не будет на обратном пути останавливаться у нас.

— А может, все же остановится,— произнес Констан­тин Михайлович.— А нет, так вы кушайте на здоровье. Тут кусок сала и сухари,— положил он пакет на стол усатому.

Подошел откуда-то из глубины помещения и сам сту­дент — высокий, крепкого сложения хлопец лет двадцати. По его красивому лицу и особенно по глазам было видно, что ехалось ему из Харькова нелегко, а ночь была бес­сонная. Он как-то виновато и стеснительно попросил, по­казывая на два чемодана:

— Возьмите, будьте так любезны. Хотел уже пешком идти. Да вот взял на свою голову кое-что из одежды и книги.

По дороге разговорились. Петр Клочков — так звали студента — учился на медицинском факультете Харьковского университета, принимал участие в сходках студентов с радостью встретивших обе революции. Оставаться в городе, занятом немцами, ему было небезопасно, и он подался через демаркационную линию. Сейчас добирается в Яковлевку, где в своем имении доживает век его бабка, преста­релая пани. Что он будет там делать, студент не знал, но с юношеским пылом говорил о социальных переменах, восхищался большевиками, смело взявшимися ломать ста­рое и строить жизнь по-новому.

— А как смотрит на это ваша бабка?

— Она, конечно, иного мнения... Но без революции невозможен прогресс, я это хорошо понимаю.

За разговором не заметили, как показались неболь­шая деревушка, дубрава, липовая аллея, а за нею — высо­кая, хоть и в один этаж, усадьба с белыми ставнями и столбами-колоннами на крыльце. Среди крестьянских хаток под соломенными крышами и бедных подворий усадьба пани Самбурской выглядела настоящими хоромами. Огром­ные окна, железная крыша, восемь высоких дубовых столбов — целая колоннада, просторное крыльцо в обрамле­нии сирени и акаций, вокруг вековые дубы и липы.

Однако заметно было уже и другое: в вольготном пан­ском житье что-то разладилось. У крыльца и даже на крыль­це лежал еще снег, от калитки к дому вела едва-едва про­топтанная тропка. Сергей с форсом подкатил к воротам, но никто не вышел встречать гостя. Только показалась в окне одинокая фигура и тут же исчезла.

Так Константин Михайлович впервые попал в Яковлевку и познакомился со студентом Петром Клочковым.

Война приходит в Обоянь

В тот год весна на курской земле началась рано и шла стремительным шагом. Уже в марте вовсю заливались жаворонки, днем по-весеннему грело солнце, хотя, правда, вечерами примораживало, а ночью иной раз даже по-настоя­щему сковывало землю.

В эту пору Константин Михайлович повадился каждый день ходить в Обоянь. После занятий ему не сиделось одно­му в школе, и он, отпустив детей на какой-нибудь час раньше обычного, пешком отправлялся на Рудовец, чтобы до суме­рек попасть в уездный город. Назавтра чуть свет пускался в обратный путь.

Так было, пока не пустила земля — прославленный курский чернозем. Снег залежался только в кустах и дубо­вых чубках-рощицах да в глубоких диких ярах, куда еще не добрались солнечные лучи. Настала такая пора, что ни проехать, ни пройти. Константин Михайлович не видел такой грязищи на Полесье, даже в Люсине. Нога глубоко проваливалась в чернозем, вытащить ее удавалось с тру­дом — на сапог налипало с полпуда земли. Правда, солнце делало свое дело, земля помаленьку подсыхала, но тугие западные ветры приносили спорые дожди, щедро поливав­шие курский чернозем. Природа готовила землю к весенней страде, а сельчане отдыхали последние деньки, отсыпались всласть в ожидании часа, когда можно будет выйти в поле с севалкой.

...Уже вторую неделю Константин Михайлович сидел в Малых Крюках, ждал, когда подсохнет дорога, чтобы схо­дить в Обоянь, навестить жену и детей. Отпускал учеников на обед, перекусывал сам. Потом снова собирались перво­классники. Шли последние недели учебы. По приказу наркома просвещения Российской республики Луначарского начальные школы в сельской местности работали только до пасхи — до 23 апреля 1918 года. Это было вызвано тем, что в деревне не хватало рабочих рук, многие мужчины находились далеко от дома, многие не вернулись с фронта и никогда уже не вернутся. Весной ученики сельских школ наравне со взрослыми до осени впрягались в нелегкую работу: сеяли, косили, молотили. С давних пор велось, что сельские школы, как и на Беларуси, реально работали от снега до снега. Выпадал снег, кончались работы в поле — дети шли в школу; таял снег, оживала земля — ученики спешили на подмогу родителям и бросали учебу. Так было и в мирное время. А что говорить о военном, когда голодали большие и малые города, когда надо было кормить армию? Чтобы накормить горожан и солдат, надо как можно больше засеять земли. Советская власть шла на официаль­ное сокращение учебного года в сельских школах. Не мень­ше, чем знания, нужен был теперь хлеб и хоть что-нибудь к хлебу.

За три месяца Константин Михайлович научил всех своих первоклассников читать и писать. Это уже многое значило. Зима не прошла зря. Хуже было с арифметикой.

Складывать и вычитать умели все, но делить и множить — это пока еще давалось не многим...

В один прекрасный день, когда после щедрых весенних дождей дорогу совсем развезло и не было никакой возможности не то что добраться в уездный город, но и перейти улицу, чтобы ваять горлачик молока у Пожогина, Константин Михайлович сидел после занятий у теплой печки, перечитывал и в который раз правил «Сымона-музыку». Отдавшись этому занятию, он не видел, как некто в плаще верхом подъехал к поповскому дому, слез с коня, привязал его у ворот, а сам взошел на крыльцо. Долго гремел щеколдой — этот звук и привлек внимание Константина Михайловича,— потом стучал в окно, где жила служанка. Никто не отзы­вался, и тогда человек направился к школе.

— Прошу вас, прошу! — вышел навстречу незнакомцу Константин Михайлович и тут узнал студента Клочкова, которого подвозил от станции Клейнмихелево до Яковлевки.

— Приехал к отцу Василию,— объяснил гость,— да у них никого нет. Может, вы знаете, где они? Захворала моя бабуля и послала за батюшкой...

Константин Михайлович пригласил Клочкова в свою клетушку, заставил его раздеться, угостил самодельным кофе из ячменя и желудей. Слово за слово — и завязался откровенный разговор о последних новостях, о житье-бытье, о кайзеровских войсках, ведущих