На простор - Степан Хусейнович Александрович

два белых домика подле нее, а дальше — деревен­ские хатки, нестройно вытянувшиеся вдоль извилистой ре­чонки. Не доехав с версту до деревни, возница, ничего не говоря, свернул почти перед самым ветряком направо и по­гнал в сторону церкви. Учитель сразу догадался, что школа там, за погостом. И верно: за церковной оградой на пригорке одиноко стояло белое продолговатое строение с низкой крышей. Сложено оно было, как и все деревенские хаты здесь, на Курщине, из тонких дубовых бревен, обмазано глиной и побелено. Выделялась школа разве что своими раз­мерами, большими окнами да еще тем, что имела два крыль­ца: одно, видимо, вело в классную комнату, другое — в квартиру учителя. Вокруг ни забора, ни деревца, ни про­топтанного следа, а оба крыльца заметены снегом. Должно быть, школа давно пустует...

Объехав поповский дом с голубыми ставнями, дядька остановил чалую у школьного крыльца. Константин Михайлович вылез из саней, взял узел с постелью и сумку с едой поблагодарил Грибкова — он уже знал фамилию возни­цы и только тут сообразил, что у него нет ключа от школы. Но сразу успокоился: задрав рясу и проваливаясь в снег, к ним спешил сам батюшка.

— Отец Василий, привечайте соседа,— крикнул возни­ца.— Нового учителя привез...

Подошел высокий и грузный, без шапки, слегка на под­питии поп лет шестидесяти, с седою бородой и такой же седой длинной гривой. Он взял учителя под руку и силком потащил к своему дому. По дороге бубнил:

— Ключ от школы у меня. Сейчас Параска сметет снег с крыльца, растопит печку, а мы тем временем перекусим... Нет-нет! Даже и не думайте отказываться. Это не по-со­седски. Василий Иванович Левченко — это, стало быть, я... А вы, значит, Мицкевич? Не поляк? Белорус? И Адам Миц­кевич белорус? Чудеса! А я хохол! Украинец... Так вот, Лев­ченко всегда ладил с вашими коллегами-учителями... С Фомой Васильевичем Лукьянчиковым, который работал в Малых Крюках перед вами, мы были в большой дружбе.

Короток зимний день. Когда Константин Михайлович вышел от попа, красный диск солнца был уже на закате. Параска — попова служанка — успела раскидать снег у крыльца и на крыльце, растопила печку-голландку.

Первым делом Константин Михайлович осмотрел клас­сную комнату. Четыре окна, одна дверь ведет в квартиру учителя, вторая — входная. На стене — доска. Стол, шкаф, парты — все старое, залитое чернилами, изрезанное ножа­ми. Парт... Одна, две, пять... девятнадцать. Значит, могут сесть тридцать восемь человек. Маловато! Младшие сядут по трое. Ничего не поделаешь, сколько уж есть. Человек пятьдесят поместится...

В комнате учителя отдельная печь с плитой, два окна, железная койка, стол, две табуретки, полочка для книг и тетрадей и даже комод на трех ножках. Что ни говори — целое хозяйство! Константин Михайлович попробовал взглянуть на свою новую обитель более критично. Неуютно, грязно. Ну, что-то он сам, что-то Мария Дмитриевна сделает женской рукой — и все встанет на свои места, примет жилой вид.

Поправил головешки, опрокинул табуретку набок и сел перед голландкой. Он любил посумерничать так в раздумье у теплой печки, глядя на огонь, послушать, как гудит в трубе и как весело потрескивают дрова. Славно в эти минуты думается, сами собою слагаются строчки, приходят звонкие рифмы, точные сравнения. Так и сегодня: не успел он налю­боваться, как огонь перебегает с головешки на головешку, то вспыхивает синими язычками, то пропадает и тогда уголья подергиваются зыбкой сизой пленкой, а уже поймал себя на том, что в голове роятся, шлифуются строки, скла­дываясь в новые строфы «Сымона-музыкі»...

Сколько просидел так Константин Михайлович не то в раздумье, не то в сладком оцепенении, он не знает. Может, час, а может, и больше. Давно уже стемнело в комнатке, в окно заглядывала луна, и ее яркий, зеленоватый отблеск падал на стол и на пол, а из печки красные уголья бросали тусклый матовый свет на стену. От тишины звенело в ушах. Прикрыл дверцу печки, сел к столу и стал смотреть в окно. Вокруг луны собирались легкие белые облачка, наплывали на нее, а она, как живая, трепетала, избавлялась от их опеки и снова смотрела на зачарованную землю. Он взял карандаш и начал записывать...

Школьные будни

Чтобы начать среди зимы занятия в школе, пришлось приложить немало усилий. И в мирное время, если по каким-нибудь причинам выходила задержка, учителю всегда хвата­ло хлопот. А когда война и кругом разруха?..

Первым делом Константин Михайлович обошел всю де­ревню и составил список детей, которые уже ходили в школу или нынче должны были пойти в первый класс. Получи­лось ни много ни мало — пятьдесят три ученика. Еще, надо полагать, человек десять наберется по разным хуторам и выселкам.

Чего только не насмотрелся учитель! Кто сидел без обу­ви, у кого не было теплой одежды. У одних на печи не по­вернуться от голодной и босоногой детворы, в другой хате только больной и немощный дед или такая же старуха, которым некому подать воды. Не было хаты, где не пе­няли бы на какую-нибудь беду: солдатка просила совета, как выхлопотать пособие на детей и больную свекровь,— их кормилец погиб под Сувалками еще в августе 1914 года; калека-солдат жаловался на брата, который подгреб под себя все хозяйство, а ему хоть с сумою иди. Где-то дети дрались из-за пустой картошки, а в другом месте на столе гора пшеничных блинов, миска сметаны или сковородка шкварок... Что ни говори, а бог не ровно делит!

Порадовало учителя лишь то, что в каждой хате его встречали доброжелательно, приглашали к столу, усаживав, вытирали фартуком лавку или табуретку. Разговорившись, женщина показывала фотокарточку мужа или сына, погибших на фронте; в другом месте спрашивали, когда к нему можно прийти, чтобы он написал какое-то заявление или письмо солдату, томящемуся в немецком плену. В каж­дой семье своя беда, свое горе, свои заботы, но с учителем все говорили, как со своим, женщины из тех, что посмелее даже интересовались, есть ли у него семья, сколько детей, что поделывает жена. Только в одной хате рыжебородый пожилой дядька озлобленно проворчал:

— Голодранцам нужна не школа, а тюрьма... Не было школ — был хлеб. Появились школы — не стало хлеба, пошла неразбериха по всему свету...

Ничего хорошего не услышал учитель в Бобрышове, в волостном совете крестьянских депутатов. Книг и тетрадей нет, и неизвестно, когда будут. Керосин? Если привезут, то литров двадцать для школы выделят. Дрова? С этим проще. Вот, пожалуйста, квиток на десять возов. Сам учи­тель езжай с учениками в лес,