На простор - Степан Хусейнович Александрович

край, свой трудолюбивый, но обделенный счастьем народ, от всего сердца желает ему в этот важный и ответственный момент найти дорогу к подлинной свободе, при которой национальное возрождение, начавшееся перед войной, принесло бы реальные блага простому человеку.

Письма из родной Миколаевщины приходили редко, и в них было мало новостей. Тому были свои причины. Брат Михась, учившийся в Несвижской семинарии, очутился бог весть где — в Вязьме; туда была эвакуирована их семи­нария. Письма писал дядька Антось, а у него не было време­ни да, видно, и настроения делиться новостями. «Живы-здоровы, чего и вам желаем... Поклон шлют...» — тут и весь сказ. Когда в Перми получали такие письма, Кастусь радовался, что семья еще в Смольне, что мать с девчатами держится родного угла, их миновала участь беженцев... Теперь же хотелось более подробных известий о том, как там хозяйствуют дядька Антось и мать. Жила еще надежда, что произойдет чудо и они с Марией Дмитриевной до зимы возвратятся в родные места. Правда, по трезвом размышле­нии выходило, что никакого чуда не будет, что перебиваться им зиму тут, вдали от дома.

В один из дней, когда не сиделось в четырех стенах, Константин Михайлович поплелся в город. Ходил по Обояни долго и без определенной цели, просто выбирал улицы, где было поменьше грязи. Сначала заглянул на рыночную площадь, постоял у собора Александра Невского. Ничего не скажешь, красиво и толково построена церковь. Одни купола чего стоят! Подвод на рынке было немного, торг шел вяло. На деньги никто ничего не продавал. Муку, хлеб, масло и другие продукты меняли на одежду, мануфактуру и обувь. Потом он свернул на Резинкинскую улицу, прочел наклеен­ные на стене газеты и объявления у входа в двухэтажный каменный дом купца Прибыткова, где помещался уездный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Про­шел по Георгиевской, ступил на тропку, ведущую в мужской монастырь. День был хмурый, и старые монастырские строе­ния, стоявшие в саду по ту сторону глубокого оврага, выглядели мрачно и нелюдимо. Здесь, на этой окраине Обояни, он еще ни разу не бывал. Пришлось спуститься в страш­ный провал, где стояли глубокие лужи, потом взбираться на гору. Через дыру в заборе Константин Михайлович проник в монастырский сад, оттуда вышел на дорогу и упер­ся в неказистое строение, над дверью в которое была фанер­ная вывеска: «Уездный комиссариат народного просве­щения».

«Буду знать, где искать школьное начальство,— подумал бывший учитель.— А вдруг понадобится...»

Константин Михайлович подошел к самому срезу обры­ва за монастырской усадьбой. Как окинуть глазом далеко на юг простиралась широкая болотистая низина, по ней змеи­лась в бесконечных изгибах лента реки Псел.

«Ни дать ни взять как на Высоком береге»,— усмехнулся Константин Михайлович.

Смеркалось, когда он возвратился домой. Не заглядывая на кухню, прошмыгнул в свою боковушку, засветил лампу.

Как-то вдруг, нежданно пришли те яркие и проникновенные слова, которые поэт искал упорно и давно, чтобы в каком-то необычном ключе начать здесь, в Обояни, работу над «Сымонам-музыкай». Хотелось отсюда, из далекой Курской губернии, послать сердечный поклон белорусскому краю, просто и открыто высказать свою любовь, свою неразрывную связь с родными борами, реками, полями, по которым истомилось, изболелось его сердце.

Задернул занавески, прошелся по комнатке, сел за стол.

О, край родны, край прыгожы!

Мілы кут маіх дзядоў!

Што мілей у свеце божым

Гэтых светлых берагоу,

Дзе бруяцца срэбрам рэчкі,

Дзе бары-лясы гудуць,

Дзе мядамі пахнуць рэчкі,

Нівы гутаркі вядуць?..

Строки лились легко, с долгожданным подъемом и воз­буждением. Это был не только гимн родной Беларуси, но и глубокое раздумье о ее прошлом. Вековечная боль народа-страдальца усиливалась еще и тем, что он жил на скре­щении больших дорог, что на полях Беларуси не однажды разрешались в кровавых схватках споры соседей. Здесь были в плену не только работящие руки — никли под панским сапо­гом творческие силы народа, гибли его талантливые сыны:

Колькі талентаў звялося,

Колькі іх і дзе ляжыць,

Невядомых, непрызнаных,

Не аплаканых нікім,

Толькі ў полі адспяваных

Ветру посвістам пустым!..

Он слышал и не слышал, как жена открыла было дверь, покачала головой и, чтобы не мешать творческому настроению мужа, осторожно отступила. Потом Мария Дмитриевна принесла на тарелке печеную картошку и чаш­ку молока. Константин Михайлович вспомнил, что он сегод­ня не обедал...

В тот памятный вечер он засиделся допоздна, пока не кончился керосин в лампе. Потом долго лежал на топчане, а в голове складывалось продолжение:

Дык хіба ж мы праў не маем,

Сілы шлях свой адзначаць

I сваім уласным краем

Край свой родны называць?

Назавтра Константин Михайлович прочел на свежий глаз написанное и остался доволен. С того вечера и началась жадная ежедневная работа над третьей частью поэмы. Если все пойдет хорошо, без помех, то за зиму он поэму закончит, а там, к весне, если опять же повезет, глядишь, удастся вернуться домой, в Миколаевщину или в Пинск. Тогда мож­но будет взяться за «Новую зямлю» — многие главы и этой поэмы уже давно просятся на бумагу...

Снова набежали мысли, и Константин Михайлович скло­нился над столом. Писал, думал, зачеркивал, что не нрави­лось, переписывал страницу наново.

— Снег! Снег! — вскричал вдруг Данилка на кухне.

Константин Михайлович поднял голову. За окном кру­жили редкие, но крупные снежинки. Их на глазах прибывало и прибывало, и через несколько минут все за окном ожило, закружилось в озорной пляске. Снежинки были легкие и пушистые, ветерок подхватывал их, взметывал и не давал падать на землю. Порою казалось, что белый пух не сыплет­ся с неба, а наоборот, подымается с земли и летит куда-то далеко-далеко в поднебесье.

Как было не залюбоваться первым снежком! Белехонь­кой чистой простыней укрыл он огород и сад, побелил кры­ши соседних строений. Все вокруг сразу преобразилось, стало иным — красивым и обновленным.

Под вечер снег перестал, на небе высыпали звезды, мо­розец набирал силу. Так пришла зима в Обоянь. Что она хорошее несет?

КНИГА ТРЕТЬЯ

В Малых Крюках

Прошла неделя, вторая. Новости вдруг постучались в окошко дома на Первой Знаменской и принесли перемены в устоявшуюся жизнь Константина Михайловича.

Зима в Обояни набирала силу. Мороз сковал Псел, а еще раньше — бесконечные заливы и пойменные озерца вдоль его берегов. В снежном убранстве старинный купеческий городок как-то сразу сменил свой облик — похорошел, обрел некую праздничность. Снег словно убрал с глаз ржа­вые крыши, голые яблони и кусты, набрякший от дождей лист в садах и на огородах, мерзлые комья земли на улицах. На белом фоне наряднее смотрелись новые