На простор - Степан Хусейнович Александрович

Если будет каша,

Ватра-Дорне станет наша.

Кастусь чувствовал себя хуже некуда. В горах часто шли теплые дожди, ночи стояли влажные и душные. Днем не было спасения от жары, поэтому он не ходил на полевые учения. Думал, что просто организм не может приспосо­биться к резкой перемене климата. В Перми уже дело шло к осени, а здесь, в Румынии, еще такая жарища, в самом разгаре лето...

Прошла неделя, началась вторая. А в голове по-прежне­му легким как бы угар, держится температура, слабость во всем теле, лицо сделалось желтым. Полковой врач нашел не одну, а сразу несколько болезней: малярию, желтуху и нача­ло процесса в легких.

Чтобы оформить отпускной билет, пришлось ехать в штаб дивизии. Вошел Кастусь к заместителю начальника штаба, доложился, кто он и что ему нужно. Из-за стола под­нялся подполковник. Что-то знакомое в лице. Русецкий! Бывший инспектор народных училищ в Пинске! Он постарел, ссутулился, имcrm поседели.

— Такой революции вы хотели? — спросил Русецкий, словно продолжая давно начатый разговор.— Демократии, за которой стоит анархия? Свободы, развалившей армию?

— Нет, не такой! Что цари сбросили — хорошо! Однако надо и с войной кончать. Народ ждет земли, мира, хлеба.

— Значит, революции только начинаетси?

— Я не пророк».»

— Нет, дорогой! Каждый настоящий поэт всегда про­рок, Костомаров когда-то писал, что поэзия идет впереди жизни, а по ее следам — истории, наука...

Фронтовые впечатлении остались в памяти Кастуся как страшный и нелепый сон.

И конце сентября он добрался до Обояни — маленького тихого городка, где его ждала семья.

Обоянь дремала на зеленых холмах у реки Псел, аккурат на половине пути из губернского Курска в Белгород. О ее давнишней роли сторожевого поста Московской Руси гово­рило не только расположение городка на высоком берегу реки, но и названия пригородных слободок — Казачья, Стрелецкая, Пушкарная.

Спустя несколько дней по приезде больного поручика Мицкевича в Обоянь выдалось теплое солнечное утро. Кас­тусь, взяв провожатым старшего сына Данилку, пошел зна­комиться с городом.

Многое здесь, в глухом уездном городке, напоминало Пинск, Правда, Пинск был побольше, а центр его — куда красивее, чем в Обояни. Но во всех заштатных городках России было что-то общее, что-то роднящее их. На каждом шагу старые неуклюжие дома-лабазы с широкими дверями лавок и лавчонок, железные ставни, купола церквей и звон­ниц, мрачные монастырские стены. Все это имелось и в Обояни...

На Курской улице — базарная площадь, по одну сторону ее высокий Троицкий собор, по другую — здание Купече­ского собрания. Дальше к центру — летний сад, а за ним красные стены собора Александра Невского. Потом Данил­ка потащил отца на улицу с деревянными домишками, кото­рая обрывалась глубоким оврагом. По ту сторону оврага виднелась в большом саду обветшавшая громада монас­тыря...

На домашних харчах Кастусь немного отошел телом, воспрянул духом и только после этого взялся приводить в порядок виденное и пережитое, засел за фронтовые записки

«На бездонном небе мигали далекие ясные звезды, и какое-то умиротворение шло от них на землю, на ту землю, которая уже четвертый год не ведает покоя... То там, то сям из далей, на которые опиралось это приветливое и спокойное небо, возникали дрожащие сполохи ракет. Бледный их свет мерцал, колыхался, трепетал, как мотылек, садящийся на чашечку цветка. И казалось, будто какому-то богу войны попала в глаз мошка и он моргает огненными зрачками. Ночь взмахнула своими черными крылами и успокоилась, а вслед за этим бухнула пушка, тяжело и злобно...

Едва только показалось солнце — пошли иные картины, иные события. Поднимаем глаза вверх — невысоко в воздухе плавно скользит аэроплан, направляясь к немецким по­зициям. Немного погодя с немецкой стороны забухали пушки... А позиции между тем оживают, там начинается повседневная работа истребления одних другими. Загудели пушки на разные голоса...»

Перечитал Кастусь написанное раз, второй. Картина получается правдивая, но очень уж мрачная. А что, если слегка оживить рисунок? На всякое событие можно смотреть с юмором... Он снова взял ручку:

«Одни гремели сердито, отрывисто и глухо, словно тот упрямый баран в стену катуха, другие брякали с каким-то придушенным звоном; третьи бухали, как в кадку, опрокину­тую в воду дном вверх, а некоторые гудели долго и протяж­но, как далекий гром. Все же вместе правили они какое-то дикое игршце, дав полную волю своей ненасытности, которую могла утолить только людская кровь».

Посмотрел в окно. Осенний ветер яростно хозяйничал во дворе, срывал последние листочки, швырял их в грять и в лужи. По контрасту припомнились августовские дни фронте:

«А небо такое погожее, приветливое, ясное! Солнышко усердно поливает горячими стрелами эти беспокойные дали. В воздухе пыль, духота, от которых некуда укрыться. За городом, там, где позиции, высоко в небе недвижимо висит привязанный шар. Издали он выглядит так, будто какой-то святой (прости, боже, грех) вывесил сушить на солнце свои исподники. С этого шара наблюдают за тем, что происходит у врага...»

За стеною заплакал маленький Юрка. Заплакал — и снова тихо. Кастусь осторожно приоткрыл дверь. Юрка спит. Пускай спит, пока Мария придет с рынка.

Трудно жене с двумя малышами. Хорошо, хоть мать помогает. Прибавил забот и он, Кастусь, с его болезнями. Ощущение угара в голове прошло, но температура держится. Ему нужны молоко, мясо, мед. А где ты всего этого набе­решься, когда на рынке такая дороговизна.

То и дело Кастусь поглядывает в окно: не идет ли Мария Дмитриевна? Сегодня он ждет ее не дождется. Она обещала зайти на вокзал, купить свежих газет.

В этот провинциальный городок новости доходят с боль­шим опозданием. Накануне в Обояни стало известно, что 25 октября большевики взяли власть и в Петрограде открыл­ся Второй Всероссийский съезд Советов. Приняты Декреты о земле и мире. Идут долгожданные перемены... Это Кастусь чует сердцем.

Ага, в конце улицы показалась Мария Дмитриевна. В од­ной руке сумка, в другой — зонтик. Накинув на плечи ши­нель, Кастусь выбегает навстречу жене, принимает у нее ношу:

— Газеты, Марусенька, купила?

— Купила... В городе только и говорят, что о новой власти и о Ленине.

— Как не говорить, если все ждут от этой новой власти мира.

В дверях их встретил трехлетний Даник:

— Юрка плачет... Я его укачиваю, а он все равно плачет.

Мать принялась кормить маленького Юрку, а Кастусь весь ушел в газеты. В них были важнейшие документы Советского правительстве. «Известия» в номере от 27 октяб­ря печатали «Декрет о мире», а в следующем — «Декрет о земле», подписанный председателем Совета