На простор - Степан Хусейнович Александрович

и преклонных лет двухэтажные каменные здания в центре города. Теперь особенно бросались в глаза два цвета: белый и коричневый, иногда с красноватым оттенком, который свидетельствовал, что здание возводилось недавно, перед самой войною.

В снежном наряде величаво стояли в конце Первой Зна­менской три высоких и мощных серебристых тополя. Еше дальше, внизу, перед самой кручей, на которой разметнулась кирпичная монастырская стена, до половины скрывавшая небольшую церковку с круглыми куполами-луковицами, распростер могучие плечи великан — необычайной толщи­ны вяз. Первый снег выпал в тихий денек и цепко улегся не только на толстых сучьях деревьев, но и на тоненьких веточках. Поэтому здесь преобладали два контрастных цве­та: белый и черный. Снег как бы проявил каждую ветку и веточку, чтобы показать, какие это могучие деревья и как много им нужно места.

Потом разгулялась на несколько дней метель, дороги за­мело, навалило сугробы на улицах, почти неделю не ходили даже поезда по обоянской узкоколейной ветке. Ветер днем и ночью злобился за окном, пересыпал с места на место снег, надоедливо стучал ставней, завывал в трубе.

Вот в такой день, когда, как говорится, добрый хозяин собаку из хаты не выгонит, некий солдатик принес повестку. В ней офицеру Мицкевичу К. М. предлагалось срочно явить­ся к обоянскому военному комиссару.

— Неужто опять в армию? — встревожилась Мария ДмитриевнаТН Ты же еще так кашляешь...

В Обояни давно ходили слухи, что фронт разваливается, если еще полностью не развалился, а немцы будто бы стремительно наступают на Украине и в Белоруссии. Чтобы сдержать кайзеровские войска, организуется Красная гвар­дия. Отряды красногвардейцев сформированы уже в Курске, Белгороде, Рыльске и других городах губернии, скоро такой отряд якобы будет и в Обояни. В этой связи, думалось, и вызывают...

— Маруся, не знаешь, где мой башлык?

— Пойдешь?

— Пойду.— Константин Михайлович уже надевал ши­нель.— Сегодня пойду — сегодня и знать буду, зачем вызы­вают. Может, сразу не заберут...

На улице ветер сбивал с ног, сыпал снегом в спину, а то внезапно менялся и тогда противно сек по глазам. Приходи­лось останавливаться и переводить дыхание, а потом снова месить и месить глубокий снег, рассыпающийся под ногами. Мороз был не такой уж и свирепый, градусов под двадцать, но с ветром он донимал изрядно. Хорошо, что до приса­дистого красного здания, где прежде восседал воинский на­чальник, а теперь помещался уездный военкомат, было недалеко.

В просторной прихожей стояли и сидели солдаты, ды­мили зловонным самосадом. На скамье с высокой спинкой, подложив под голову замусоленный ранец, сладко храпел человек в черном матросском бушлате. Здесь же, у его изго­ловья, стояли костыли и заслоняли собою карабин, висев­ший на спинке скамьи. Было накурено, холодно и грязно. Константин Михайлович немного постоял, согрелся с доро­ги, только после этого развязал башлык и отряхнул снег с шинели. Потом подошел к высокой дубовой двери, обитой клеенкой, отворил ее и доложил:

— Командир роты 292-го Александрийского пехотного полка Мицкевич по вашему вызову явился.

Справа, у окна, сидел молодой солдат и неумело, одним пальцем печатал на машинке. Далеко в другом конце кабинета кто-то, сидя на корточках, поправлял дрова в печке. Услыхав рапорт, этот «кто-то» поднялся, привычным движением, выдававшим в нем кадрового офицера, расправил гимнастерку и указал на стул, приглашая сесть.

Уездный военный комиссар, видимо, ровесник Констан­тина Михайловича или на год-другой моложе его, обращал на себя внимание интеллигентным обликом и какою-то располагающей красотой: высокий, подтянутый, продолго­ватое лицо чисто выбрито, правильный нос, темные глаза высокий лоб с залысинами.

— Товарищ Мицкевич,— нажимая на фамилию, произ­нес военком,— мы вас посылаем на мирный фронт. По дек­рету Советской власти вы как учитель увольняетесь из армии и обязаны в ближайшее время приступить к работе в школе. Сведения о вас переданы в Обоянский уездный комиссариат просвещения. Ясно?

Солдатик, клевавший пшено на машинке, был еще и казначеем: он выплатил отставному уже командиру роты жалованье за два с половиной месяца, и Константин Михай­лович повеселел, даже хотел было прямо пойти из воен­комата в комиссариат просвещения. Но когда вышел на улицу, где бушевала метель, и вспомнил, что комиссариат находится на краю света, а точнее — за оврагом в одном из монастырских строений, повернул домой.

Только через два дня Константин Михайлович попал в нужное ему учреждение. Школьный инспектор и женщи­на-делопроизводитель встретили нового учителя привет­ливо и доброжелательно, первым делом налили из чайника, стоявшего на буржуйке, кипятку, предложили кусочек сахару. Как он ни отнекивался, а стакан выпил...

Он выбрал тогда школу в деревне Малые Крюки. Вы­брал именно ее, потому что из всех деревень, где имелись вакансии, она была ближе к Обояни и там была комната для учителя. А что еще нужно? Летом, на худой конец осенью они возвратятся в Белоруссию. Так зачем же сниматься из Обояни? Пусть семья живет пока на Первой Знаменской, а он отмается несколько месяцев в этих незнакомых Малых Крюках. Там видно будет...

Делопроизводитель прикинула, на что он может рассчи­тывать: 67 рублей как учителю народной школы, прогрес­сивная надбавка за каждое пятилетие учительской работы по 4 рубля 70 копеек — итого 81 рубль 10 копеек. Кроме того, учитель будет получать хлебный паек на себя и на семью из расчета по 50 фунтов пшеницы в месяц на взрос­лого и по 5 фунтов на каждого из детей до 6 лет. Не густо, но жить можно...

— А ты не мог, Кастусь, расстараться места в городе? — спросила Мария Дмитриевна, узнав о назначении в Малые Крюки.

— Нигде нет вакансий,— ответил Константин Михай­лович.— Сколько тех школ в Обояни, а учителей с универ­ситетским образованием из Вильно понаехало дай боже... Осталось до конца учебного года, считай, четыре месяца, а там двинем в свои края. Только не унывай! Это главное...

Назавтра Константин Михайлович подался бы в Малые Крюки пешком — очень уж ему хотелось поскорей взгля­нуть на свою школу и на деревню, где доведется работать. Но за спиною постель и хоть кое-какой скарб — ложку, миску, чугунок, полотенце — не потащишь. Вышел наудачу в город и — бывает же везение! — на Георгиевской, возле Смоленской церкви, услышал разговор двух мужиков, один из которых то и дело называл Малые Крюки...

Лошаденка резво бежала по накатанной дороге, и часа через два, когда оставили позади деревню Рудовец, панское имение за глубоким оврагом, темно-синие кусты молодого дубняка и гребешок леса, возница сказал:

— Вона и наши Малые Крюки.

Учитель сперва увидел две ветряные мельницы с непо­движными крыльями, каменную церквушку с зелеными ку­полами,