На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Давайте еще граммофон!

Тогда Константин Михайлович сходил в свою комна­тушку и принес скрипку. С нею он, как и с белорусскими книгами, не расставался нигде — она была с ним в Перми, ездила даже на румынский фронт. Надо было чем-то занять учеников хотя бы часа на полтора. Учитель встал у стола, прижал скрипочку к подбородку, прижмурил глаза, повел смычком — и полилась бесхитростная мелодия белорусской народной песни «Ой, у полі два дубочкі». Потом еще про­звучали «Чабарок, чабарок» и «Каля млына, каля броду». После этого в граммофонной трубе соловьем заливался прославленный итальянский певец Карузо...

Закончился вечер неожиданно даже для самого учителя. Переворачивая пластинку с песнями Карузо, Константин Михайлович увидел через окно, что кто-то едет верхом в сторону церкви, а через несколько минут Василь Поляков привязывал лошадь к столбу, оставшемуся от школьных ворот. Вышел навстречу гостю.

— Еду из Бобрышева... В ревсовете просили передать вам, товарищ Мицкевич, мануфактуру для школы.— По­ляков протянул большой сверток, перевязанный шпага­том.— Просили список учеников, посещающих школу, пере­слать непосредственно в уездный отдел просвещения...

В ту памятную субботу ученики не только услышали декламацию произведений русской классики, мелодии бело­русских песен, записи с граммофонных пластинок, но и по­лучили по три аршина ситца...

Что говорили в Малых Крюках о том школьном вечере и о его заключительной части — раздаче ситца, учитель не знал, так как сразу же поспешил в Обоянь, а когда утром в понедельник возвратился, то невольно ахнул: в классе собра­лось столько учеников, что негде было сесть. Вот что на­творил ситец! На последней парте сидели девушки лет по семнадцати-восемнадцати: им бы уже не в школу, а под венец. Пришли и те, что числились в списке, но еще ни разу в этом году не переступили школьный порог. Некоторые мамаши выпроводили и малышей, еще не доросших до школьного возраста. Ситец, которого не продавали весною 1918 года ни в одном магазине Курской губернии, обладал, что ни говори, большой притягательной силой. Все при­мчались в надежде, что и им удастся отхватить три же­ланных аршина ткани.

Разумеется, учитель не мог всех оделить ситцем, и через неделю-другую школа вошла в свои привычные берега. Однако теперь в Малых Крюках уже считались с учителем. Авторитет его еще больше вырос, особенно в глазах родите­лей первоклассников, когда из Москвы прибыли буквари и тетради.

Было это так. Пришел как-то Константин Михайлович в Обоянь, на Первую Знаменскую, а там его ждет письмо от Михаила Дмитриевича: 24 апреля тот будет проездом в Белгород на станции Клейнмихелево. Будет везти с собою буквари, другие книги для начальной школы и тетради. Если Константин Михайлович сможет, то пусть встречает, а нет — он оставит пакет у начальника станции.

В понедельник после занятий учитель пошел на деревню, чтобы договориться, кто его подбросит в четверг на стан­цию. Пешком в Клейнмихелево не близкий свет — кило­метров двадцать, а как знать, что там за пакет. Вызвался ехать Сергей Логвинов — сестра его, Марья, училась в пер­вом классе и, конечно, без букваря. Было условлено, что букварь она обязательно получит.

С самого утра в четверг Сергею не сиделось за партой, и учитель отпустил его с третьего урока запрягать лошадь.

Спустя каких-нибудь полчаса у школьного крыльца стоял вздрагивая от нетерпения, гнедой жеребчик, а в санях расписанном возке — сидел Сергей с кнутом в руке и строил рожи детям, поглядывавшим в окно. Константину Михайло­вичу ничего не оставалось, как отпустить учеников порань­ше, взять передачу, приготовленную Михаилу Дмитриеви­чу в благодарность за книги и тетради, и отправиться в Клейнмнхелево.

Сергей вез учителя с ветерком. Подгонять Каштана не было нужды, он за зиму застоялся и теперь, вырвавшись на волю, летел, как ветер.

Дорога была еще санная, но доживала последние дни. Ласково, по-весеннему пригревало солнце. Хотя по ночам и подмораживало, а то и как следует сковывало землю, на при­горках уже чернели голые проплешины.

От станции Клейнмнхелево, или, как ее по-новому назвали, Ржаво, начиналась тридцативерстная узкоколей­ная ветка на Обоянь. Известный землевладелец граф Клейнмихель, Мансуровы, Нелидовы и другие местные помещики и владельцы сахарных заводов добились от Сто­лыпина государственных субсидий, и была проведена узкая колея в старинный уездный городок. И потекли пшеница и сахар из Ивни и Обояни в Клейнмнхелево, а оттуда на се­вер — в Москву или на юг — в Харьков. Тогда же вблизи станционных зданий выросли склады, пакгаузы. Пассажи­ров тут было обычно мало. Зато сколько народу повидала эта станция весной 1918 года!..

Немцы уже хозяйничали в Харькове и угрожали Бел­городу, и станция Клейнмихелево (Ржаво) была тогда, в марте 1918 года, перевалочной базой, пограничными ворота­ми с советской стороны на территорию, захваченную нем­цами.

Здесь бурлила разномастная толпа мешочников, мужчин и женщин неопределенного возраста; все они, навьюченные кладью, куда-то спешили, кричали и плакали. Не меньше было и тех, кто бежал от Советов под опеку кайзеровских вояк. Эту категорию пассажиров легко было отличить по одежде. Если мешочники в большинстве были в солдат­ских шинелях, пропаленных, пропитанных маслом и уголь­ной пылью, то беглецы из больших городов и панских име­ний выделялись шорогими шубами и модными пальто на теплых прокладках. Разодетые паны и паненки грудились у необъятных чемоданов и плетеных корзин. Пробирались они на юг целыми фамильными гнездами: с малыми и взрослыми детьми, со старыми дедулями и бабулями, ко­торые не могли взять в толк, что творится на свете, почему нужно покидать насиженные углы такой ранней весною...

Там, где собиралось много народу, шел, как водится, бойкий торг. Местные тетки меняли хлеб и сахар на одежду, соль и дрожжи. Где-то пиликала гармошка, слышались пьяные голоса, кто-то выводил:

— Эх, яблочко, куда котишься?..

В толпе сновали две рослые красивые цыганки в цвета­стых платках и предлагали: «Давай, красавец, погадаю!»

У Константина Михайловича была своя забота. Попро­сив Сергея не отходить от санок, он через силу пробился в комнатку, где находилось станционное начальство. Издер­ганные бессонными ночами и бесконечными расспросами, два железнодорожника в форме зло встретили учителя в дверях:

— Поезда на Белгород и Харьков сегодня больше не будет, а на Москву недавно ушел. Понятно? Что еще?

— Мне проездом из Москвы должны были у вас оста­вить передачу с учебниками и тетрадями.

— Ваша фамилия?

— Мицкевич. Я из Малых Крюков.

— Есть для вас передача,— подал голос усатый теле­графист, сидевший над аппаратом у окна.— Вон ваш мешок стоит в углу... Но