На простор - Степан Хусейнович Александрович

Перебежали улицу красноармейцы с винтовками в руках. Человек десять-двенадцать. Все — в зимних солдатских папахах, с ранцами или вещевыми мешками за спиной. За ними протарахтела пароконная повозка с какими-то ящиками. Потом промчались три всадника. Все они направ­лялись к центру, туда, где Обоянский уездный исполком.

Каких-нибудь полчаса стояла тишина. Начали просы­паться обоянцы, кое-где задымили трубы, открылись ставни. Взошло солнце и осветило зеленую, в росе мураву, первые робкие листочки и первый цвет на деревьях. И тут стрельба возобновилась. Стреляли из пулемета и винтовок где-то около Смоленской церкви, а немецкая артиллерия била по селу Стрелецкому или еще дальше — в сторону Рудовца. Потом стало известно, что Обоянь заняла немецкая пехота, а у моста через Псел расположилась артиллерийская батарея.

Произошло все это очень просто. Минувшей ночью немецкая разведка вступила в деревню Бовыкино, в четырех верстах к югу от Обояни. Вчера к вечеру в Бовыкино подошел пехотный батальон, а потом артиллерия. Нынче ночью немцы захватили пост на мосту через Псел, тихо вышли на южные окраины города, обстреляли из пушек железно­дорожную станцию и устремились к центру. Небольшой красноармейский отряд, прикрывавший Обоянь и стоявший на вокзале, а частью в здании бывшего дворянского клуба, не ждал немецкого наступления, не располагал ни артилле­рией, ни достаточными людскими силами, чтобы отбросить кайзеровских вояк, и поспешно отступил на Рудовец.

Подумать только, бежали они с Марией Дмитриевной и Даником от немцев из Пинска и Вильно, сам полгода тому назад воевал с ними и с австрияками бог весть где, на краю света, в далеких Карпатах, оставил их там, а теперь они — трясца их побери! — приперлись сюда, в Обоянь, в самую глубь России. Получилось так, что — хочешь это признавать или не хочешь — ротный командир 292-го Алек­сандрийского полка 70-й дивизии угодил здесь, в Курской губернии, по сути дела, в немецкий плен! Горько и до боли обидно.

Война пришла сюда, в Обоянь. Сюда, в курские края, проникли немцы. Трудно поверить, что это не сон, а реаль­ность. Он, в недавнем прошлом офицер русской армии, не в силах защитить свою семью и самого себя от их произвола. Больше того: немцы теперь возьмут бразды государствен­ного правления в свои руки, станут хозяйничать на нашей земле, возвратят прежние, царские законы, отнимут землю у крестьян. Но были и иные мысли, было убеждение: «Нет, старые порядки не должны и не могут вернуться. Колесо исто­рии не имеет обратного хода!»

Тем не менее Константин Михайлович давно так не пе­реживал, не волновался, не был так встревожен, как в этот день. Ему не сиделось дома, хотелось что-то делать, с кем-то поговорить о том, что свалилось на них. Хоте­лось, разумеется, услышать новости, узнать, что делается в центре города. Это заметила Мария Дмитриевна:

— Ну что ты терзаешь себя? Почему тебе нужно боль­ше, чем другим? Что всем, то и нам...

— Плохая это философия: сообща ждать дубины? — отвечал Константин Михайлович.— Схожу к кому-нибудь из местных учителей, отведу душу...

— Да вот один идет сам,— первой заметила Мария Дмитриевна Гавриила Лебедева.— Ему, видно, тоже не си­дится.

Лебедев шел огородами, напрямик, оттого и не увидел его сразу Константин Михайлович. Коллега перемахнул через забор и сразу спросил:

— Что ж не идешь встречать немцев?

Весельчак и балагур, Лебедев сегодня был не в духе, нерв­но комкал клинышек бороды.

— А ты чего шастаешь по задам, а не идешь улицей?

— Не хочу с немчурой встречаться... На улице задер­живают всех и гонят на торжественную церемонию. Обоян­ская буржуазия собирается на Белгородской у больницы, привечать немцев хлебом-солью. Там уже распоряжаются городской голова Король, хирург Шибаев и царский чи­новник Рашке. Собрались лавочники, несколько зажиточ­ных мужиков приехало, десяток виленских беженцев... За­лучили баб, что шли в церковь святить вербу.

— Да-а, компания бардзо пожондна, как говорят поля­ки. Порядочнее некуда. Но меня беспокоит другое: на сколько немцы тут задержатся? Не двинут ли на Курск? Курская губерния для них кусок лакомый: пшеница, сахар и прямая дорога на Москву.

— Кто их знает,— ответил в раздумье Лебедев.— Мо­жет быть всякое...

Вечером по Обояни пополз слух, что немцы арестовы­вают советских активистов и вывозят на расправу в Бел­город. Был введен комендантский час — от сумерек до рас­света воспрещалось показываться на улице. Все говорило о том, что немцы обосновываются надолго.

Город словно вымер: нигде ни души, лишь редко-редко светится окно. После ужина Мария Дмитриевна с детьми сразу легла спать. А Константин Михайлович, не зажигая лампы, стоял настороженно в потемках и смотрел в окно. Горькие мысли не давали покоя. Его тревожило немецкое наступление. Что ни говори, трудно прожить с семьей в воен­ное время, а если немцы еще станут грести под себя — будет и того хуже. Ох-хо-хо!

За окном шастал весенний ветер, раскачивал яблони в саду, ветка сирени назойливо скреблась по стеклу. На ней даже в темноте видны были развернувшиеся листочки. Весна, идет весна! Что она принесет?

Константин Михайлович вздохнул, перешел к другому окну и внезапно вспомнил мать. Как она там с девчатами в Смольне встречает весну? Есть ли у них овес и ячмень, чтобы засеять поле? Картошки должно хватить, писала, что неплохая уродила. Нет хлеба — бульба поможет перебиться «Что бы делать человеку на Беларуси, если б не было бульбы?» — подумалось с грустью.

За окном полыхнуло — это в небо взвилась зеленая раке­та. Залаяла собака, потом раздались одиночные выстре­лы — и снова тишина. Только вздыхает ветер да поскрипы­вает где-то калитка.

Лег Константин Михайлович поздно. Прикорнул не раз­деваясь и сразу уснул. На рассвете разбудила его частая пу­леметная пальба. Он вскочил, вышел в сени, прислушался. Пе­рестрелка нарастала, вскоре подали голос пушки, где-то сов­сем близко протарахтела повозка, потом галопом проска­кали конные, а еще немного погодя громкое «ура-а» ог­ласило сонные улицы Обояни. Бывшему офицеру стало ясно: на этот раз город атаковали красноармейцы.

И верно, немцы хозяйничали в Обояни всего одни сутки: день и ночь. А утром 18 апреля поспешно откатились за Псел. Командующий войсками Курской губернии латыш Слувис был при войсках Льговского направления, которые вели бой с немцами за станцию Коренево. Получив телеграмму о на­ступлении противника на Обоянь, он сразу двинул в район прорыва боевой отряд Громова, стоявший на отдыхе непода­леку — на станции Солнцево. Красноармейцы и матросы, поддержанные артиллерийским дивизионом, быстро погру­зились на