На простор - Степан Хусейнович Александрович

— Прошел месяц, как заключен Брестский мирный договор,— озабоченно говорил гость,— а войска немцев наступают и наступают. Урвут кусок там, кусок тут. Сбежал я от них из Харькова, а они здесь догоняют...

— Некому дать им по зубам,— сделал вывод Констан­тин Михайлович.— Что могут сделать наши разрозненные отряды? Силе нужно противопоставить силу. Видит немец нашу слабину и лезет. А как получит сдачи, подожмет небось хвост...

Разговор затянулся и перешел на другое. Клочков инте­ресовался, как живется учителю, куда ходит по вечерам, что читает. Константин Михайлович жаловался, что газеты доходят с большим опозданием, нет и книг.

— Подсохнет малость — прошу ко мне в Яковлевку,— приглашал студент.— У бабки богатая библиотека, много книг с автографами Сергея Тимофеевича Аксакова. Мы с ним в родстве... Есть рисунки художника Трутовского, он жил когда-то в Яковлевке. Тоже родня... А что вы больше читаете? Поэзию или прозу?

— Поэзию люблю, но и прозы не чураюсь,— ответил учитель.— Сейчас отдаю предпочтение поэзии, современной поэзии.

— Я слышал, Константин Михайлович,— улыбнулся Клочков,— что вы сами пишете стихи и издаете книги. Интересно было бы почитать...

— Во-первых, пишу я по-белорусски,— положил учи­тель руку на плечо студенту,— во-вторых, моих книг у меня здесь, в Малых Крюках, нет, а в-третьих, приехал Левченко, которого вы ждете...

Надо сказать, что поэт Якуб Колас не любил и не хотел объяснять своим новым знакомым на Курщине, почему он пишет по-белорусски. Дело в том, что доказать право бело­руса на свои собственные язык и литературу тут было очень нелегко. Еще в Вильно, на этом большом перекрестке наро­дов и верований, где испокон веку жили литовцы и белорусы, русские и поляки, евреи и латыши,— еще там не до всякого россиянина доходило, что каждый из этих народов имеет право на развитие своей культуры, хочет иметь свою литературу, свою книгу и газету, свою музыку и свой театр. Из опы­та жизни в Перми, пребывания на румынском фронте Константин Михайлович знал, как далек простой русский человек из центральных губерний России и офицер царской армии от проблем, волнующих национальные окраины им­перии. Правда, война, стронувшая с насиженных мест особенно много поляков, белорусов, литовцев и латышей, показала коренным жителям центра России, что не все беженцы говорят по-русски, а кое-кто из женщин и вовсе не знает русского, что у них есть не только свой родной язык, но и своя вера, свои обычаи и традиции. Школа — от начальной до университета,— официальная печать, вся система воспитания определенным образом влияли не на одно поколение, оттого во взглядах на национальные дела было еще много консервативного, заскорузлого, а значит, противоречивого. Это особенно остро чувствовали и пони­мали, естественно, нерусские. Однако Константин Михай­лович был глубоко убежден, что Советская власть и в этом отношении установит понимание и справедливость.

Студент надел свою черную форменную шинель с петли­цами и на прощание сказал:

— А мне хотелось бы услышать ваши белорусские стихотворения. Украинский язык я мало-мальски знаю... Интересно было бы почитать и белорусскую книгу,— Клочков стоял у порога, взволнованно мял в руке шапку, а в глазах у него были юношеское любопытство, искренность и доброжелательность.

Учитель пожалел, что минутой назад так сухо и официально ответил студенту, и подумал про себя: «Наивный мальчишка еще, такими мы были, когда кончали семинарию...»

— Ладно! Так и быть. Буду в Обояни — принесу свою книгу,— протянул Константин Михайлович руку Клочкову.

Вечером постучала в окно Параска:

— Тут вот книги, панич из Яковлевки вам передал.

В пакете были книги Бунина, Брюсова и финский эпос «Калевала».

В который раз Константину Михайловичу снился памят­ный переход из румынского селения Карадул по тылам румынского фронта. Подняли тогда по тревоге среди ночи, и через каких-нибудь полчаса полк выступил, начал тяже­лый и никому не нужный, как позднее стало известно, переход со всеми тыловыми службами и обозом. Солдаты шлепали впотьмах по лужам, месили грязь, кляли началь­ство, всех тех, кто не дал поспать. Впереди и далеко сзади скрипели фуры и двуколки, ржали кони, время от времени слышалась команда: «Подтянись! Прибавить шагу!»

Шли всю ночь, а под утро — на тебе, солдатик, на за­куску! — дождь. Теплый, с грозою дождь, от которого ника­кого спасения. Скоро еще и дорога пошла круто в гору, темп, и без того не ахти какой, еще больше замедлился. Чтобы приободрить солдат, промокших до нитки, еле-еле перестав­лявших ноги, по колонне была передана команда: в ближай­шей деревне сделать привал, обсушиться и позавтракать.

С самого начала перехода Константину Михайловичу было худо: болела голова, ныло в желудке, ощущалась слабость во всем теле. После дождя стало совсем невмоготу, подскочила температура, холодный пот заливал шею, ло­мило ноги. Пришлось передать роту прапорщику Сидорен­ко, а самому сесть на повозку...

Все это теперь до мелочей повторялось во сне. Было так же душно, так же ломило ноги, мутилось в голове, клонило в сон. В сон во сне. Новое было лишь в том, что где-то совсем близко били немецкие гаубицы, а снаряды рвались еще ближе, в какой-нибудь версте. Тогда полк шел тыловыми дорогами, чтобы выйти на горный перевал, и пушки не стреляли, фронт остался далеко позади. Почему же теперь стреляют? Почему?

Константин Михайлович проснулся, поднял голову, при­слушался. Светало, на востоке наливалось краснотою небо, скоро взойдет солнце. Вдруг где-то совсем близко разорвал­ся снаряд, потом, чуть подальше,— второй. Стреляли из немецких гаубиц большого калибра. Это он мог сказать точно, из таких орудий немцы обстреливали Карадул, когда там стоял их 292-й Александрийский пехотный полк. Тот же характерный гул разрыва с каким-то завыванием, то же эхо, от которого позванивают стекла в окнах...

Наскоро оделся, разбудил Марию Дмитриевну:

— Вставай, вставай! Немцы обстреливают Обоянь. Надо поднимать хлопцев!

В это время словно в подтверждение почти одновременно разорвались два снаряда. Правда, подальше. Должно быть, кайзеровцы обстреливали железнодорожную станцию. По­том где-то в той же стороне подал голос станковый пулемет, его поддержал другой, слышались одиночные винтовочные выстрелы. Стрельба то нарастала, то утихала, чтобы тотчас разгореться с новой силой. Немецкие орудия били с опреде­ленными интервалами, а потом умолкли.

Мария Дмитриевна не стала будить Данилку с Юркой, а постелила им на полу между печью и глухой стеной и перенесла туда ребят. В это время Константин Михайлович осторожно выглянул на улицу. «Неужто впрямь наступают немцы на Обоянь?» — мучил вопрос. Тишина, нигде