Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

По ночам Шура бежала к соседям, все хотела что-то сказать им. Двое внучат, ночевавших с нею по просьбе матери, убеждали бабушку, что соседей нет – уехали. Она внимательно слушала их, но как будто не понимала, о чем они говорят, или не хотела верить, и шла смотреть снова: может, соседи вернулись?

Женщины, ходившие собирать ягоды за харгантуйский мостик, зашли к нам. Они бы прошли мимо – «рассиживаться некогда», – но их привлек необычный высокий букет самых разных лесных цветов, стоявший на голубом подоконнике. Привлекло их еще и то, что окно в брошенном доме было распахнуто и радостно поблескивали никем не разбитые стекла. У нас был транзистор, и как раз в то время, когда женщины с ведрами проходили мимо, на улицу, через распахнутое окно, доносился голос Лидии Руслановой, исполнявшей лучшую свою песню: «Окрасился месяц багрянцем…» Мои односельчанки, жившие теперь на центральной усадьбе и никак не могущие к ней привыкнуть, заглянули через подоконник в комнату, похвалили, как у нас чисто прибрано. У каждой из них при этом промелькнуло по лицу выражение нескрываемой горечи: исчезает родная деревня, и от чисто прибранных комнат делается еще тошнее.

Еленка Грачева быстро, как будто боялась, что ей помешают, сказала:

– Объявили бы, что деревня останется, я без всякой машины бегом бежала бы домой и все бы на себе перетаскала! – И с безнадежностью и в то же время решительно махнула рукой: – Пошли, бабы, хоть на крыльце посидим!.. Бутылка есть, Николай? – немного успокоившись, вдруг поинтересовалась Еленка.

– В подполье стоит, холодненькая. «Столичная», – чуть не в один голос ответили мы с женой.

– Нам хоть какая, лишь бы была, – отчаянно сказала Еленка. – Помянем родную деревню, скоро и этих домов не останется, и некуда вам будет приезжать. Разве что с палаткой… Как цыгане…

– Мы теперь все на цыган похожи, – невесело засмеялась Нина Сиротина. – Вот хоть бы меня взять: живу там, а вижу себя все время здесь.

– Тело – там, а душа – здесь, – уточнила Еленка. – Жили, горя не знали, так нет – надо… чтоб лучше было! Кому лучше-то? Вот вы мне, бабы, объясните, может, я и вправду отсталая какая?

В этих ее словах, как она их сказала, как посмотрела на меня, был упрек – и я виноват в том, что рассыпалась деревня. Я рад был ее упреку: значит, не совсем махнули на меня рукой, значит, своим считают, и значит, думалось мне, Еленка всыплет мне, долго таиться не будет.

Даже оттого, что я подумал об этом, мне легче стало – женщины сразу же сделались ближе, роднее, как будто я с ними и не расставался. Найдется, за что мне всыпать – ох, найдется! – но вот сидим, говорим, смотрим друг на друга, и ни одна не трогает меня, даже как будто рады, что хоть вот сейчас приехал, не забыл. И я полюбил их еще больше. Они как-то по-особенному взглядывали на меня: может, хотели представить, увидеть себя на моем месте и как бы они тогда жили… Не-е-ет, не нравилась им моя жизнь: она им и вовсе казалась цыганской!

Еленка опять уставилась на меня красными от бессонницы глазами, словно требовала объяснения: кто распорядился убрать деревню, кому пожаловаться? Но я молчал: мне было интереснее их слушать. Да и что я мог сказать? Всю кашу им приходилось расхлебывать, я-то оказывался в стороне…

– Для нас стараются, а мы, дуры, не понимаем! – не то в шутку, не то всерьез сказала Еленка.

Все разговоры теперь сводились к одному: скоро не будет деревни.

– Ниче, бабы, – в первую очередь себя утешала Нина, – будем проведывать деревню – за черемшой приезжать, за ягодами, за грибами… Подумаешь, пять километров!

Еленка не согласилась:

– Пока туда да обратно едешь, уже набрала бы. То ли дело было: не надо трястись на мотоцикле, трактор гонять с тележкой… Идешь к лесу, он навстречу ветками машет, как будто дождаться тебя не может! И-и-и – ни грибов, ни ягод не надо, так и подмывает побежать к нему, скорее в нем оказаться! Мне другой раз кажется: шла бы по Первой, по Второй или по Третьей дороге всю жизнь!

– Там таких дорог нету. – Нина Сиротина вздохнула. Там – это значит на центральной усадьбе колхоза. – Ни реки, ни ручейка, ни лужка.

– Хорошо вам, – сделала неожиданное заключение молчавшая до этого Галя Котова. – Уедете и видеть не будете. Как будто так и надо, издалека-то. А как нам?

– Будем привыкать, – сказала Нина. – Больше ничего не остается.

– Как это не остается? – снова встрепенулась было притихшая Еленка. – Брошу все и уеду на край света! Вот увидите, девчата.

– Где он, край света? – спросила Галя.

– Знаю, где.

– Ты бы, Еленка, не хвасталась, – укорила ее Нина. – Знаешь же, что никуда не уедешь: будешь бежать домой впереди поезда!

Бабы представили Еленку, бегущую впереди поезда, и засмеялись. Еленка тоже засмеялась, но не очень весело – подружек поддержала.

Лариса принесла закуску – с иркутского рынка огурцы, красные помидоры, копченую колбасу – и, что выглядело уж совсем по-праздничному, каждой женщине дала по яблоку. Яблоко с сохранившимися двумя листочками – Еленке. Еленкино лицо засветилось, как у девочки, но горечи, засевшей глубоко в сердце, эта маленькая радость не смогла победить. Она еще больше расстроилась.

– Зря принесла закуску… Нам чтоб погорчее было! Ничего нам не надо, кроме вот этого красенького яблока с листочками… Пусть дома лежит на столе, я буду смотреть на него с дочкой…

– Да твоя Ирка его сразу съест!

– Нет, она сначала листочки оборвет. – Еленка стрельнула хитрющим глазом на Галю и Нину, сразу же оттаявших и от первой рюмки, и от Ларисиной приветливости. – Вы на мое яблоко не зарьтесь, – довольным голосом проговорила Еленка и на всякий случай спрятала яблоко в кармашек коротенькой шерстяной кофточки.

И уже перед самым уходом добродушная Нина Сиротина укорила Еленку:

– Ты че это, подружка, когда шли сюда, заикнулась и не рассказала?

– А у тебя языка нету?

– Да я не умею.

– А че тут уметь – рассказывай.

– Ты видела, тебе и рассказывать.

– Мне так мне, – согласилась Еленка. – Я никого не боюсь. Ну, значит, плакала-плакала, выла-выла Шура Петрова, что деревни нашей не будет, а потом перестала. Ну, думаем, слава богу, проплакалась. Ведь и нам не легко было: ложишься вечером – она воет; утром чуть свет встаешь – а она еще не перестала, да так дико, не знаю бы, куда сбежала. А