Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

во сне. Матрёна сидела на копне соломы и слушала дождь. Мерный стук капель успокаивал её, усыплял. Даже отдалённые раскаты грома не нарушали её вязкой дрёмы. Ноги гудели от усталости, руки болели от натёртых мозолей, тело ныло от синяков и ссадин. Рядом с Матрёной стояло доверху наполненное ведро навоза, который она только что собрала в свинарнике. Она понимала, что уже не сможет подняться и вынести его за хлев, тело уже расслабилось и отказывалось подчиняться.

Матрёна устала. Последние две недели она работала как лошадь – с раннего утра до поздней ночи. Яков Афанасьич загружал её непосильной работой, а если она по какой-то причине не справлялась с ней, хлестал её розгой по спине, таскал по кухне за косы.

– Лоботряска! Лентяйка! Неряха! – кричал он на весь дом, страшно кривя и разевая рот. – Зря я поверил твоей тётке! Зря послушал её сладкие речи о том, какая ты хорошая хозяйка! Ты ничегошеньки не умеешь, едва справляешься с самой простой работой! Только платья да платки на уме!

Прокричавшись, свёкор снова набрасывался на неё с кулаками и бил, бил Матрёну, не жалея. По его мнению, только так можно было приучить молодую сноху к труду. Никто в доме даже не пытался помочь бедной девушке. Свекровь только укоризненно качала головой, она считала, что муж полностью прав. Так ей и надо, этой шустрой и дерзкой чёрноглазой девице. Настасья боялась высунуться из своей комнатушки, только жалостливо смотрела на Матрёну в их редкие встречи. Тихон тоже не мог защитить жену, его не было дома, отец отослал его на сенокос.

Это была месть Якова Афанасьича, и она, как он и грозился, была жестока. Матрёна готовилась терпеть до последнего, но в одну из ночей свёкор заглянул к ней в комнатушку. Испугавшись, девушка вскочила на ноги и схватила лопату, которую теперь всегда держала рядом с собой на всякий случай.

– Не подходи! – яростно прошептала она.

Мужчина остановился, усмехнулся недобро.

– Разве ты не наработалась ещё, Матрёна? Даже в спальне, и то с лопатой, – насмешливо проговорил он.

Матрёна сжала зубы. Ей было неприятно, что свёкор смотрит на неё. Взгляд его скользил по её телу, и она чувствовала, что покрывается от этого мерзкой чёрной грязью.

– Я тебе маковые калачи принёс. На, держи, полакомишься. Авось подобреешь. Больно уж ты злая, как я погляжу.

Яков Афанасьич протянул Матрёне связку ароматных калачей, но она даже не взглянула на них, хоть и была голодна – сегодня её лишили ужина, а завтрак был до того скудный, что к вечеру Матрёна едва волочила ноги от голода.

– Не дури, Матрёшка. Хватит уже. Смиришься – всё для тебя будет: и калачи, и пряники. Если ко мне с добром, то и я с добром. Настасья, вон, не артачится и всё в обновках ходит. А ты… Ох, упрямая!

Яков Афанасьич сделал шаг к снохе, но она снова замахнулась на него лопатой.

– Ладно, обожду ещё немного. Авось образумишься, – недовольно пробубнил он. – Калачи Настасье отнесу, уж больно она их любит. А ты обойдёшься.

С тех пор прошло уже несколько дней, а Матрёну всё так же продолжали загружать работой и наказывать за каждый пустяк. Яков Афанасьич терпеливо ждал, когда она не выдержит и покорится ему, но Матрёна не собиралась угождать свёкру в его похотливых желаниях. Он был ей противен, одна мысль о близости с ним вызывала бурю в её душе. Она работала, ежесекундно проклиная его, желая ему смерти.

Вот и сейчас, вычистив хлев, она опёрлась на вилы и проговорила:

– Да чтоб тебе худо было, подлый Кощей!

Потом она присела отдохнуть на солому лишь на минутку, но не смогла справиться с усталостью и уснула под стук дождя. Спустя какое-то время дверь хлева скрипнула, и тёмная тень скользнула внутрь.

– Матрёна! Матрёна! Ты здесь? – позвала Настасья, всматриваясь в темноту.

Матрёна испуганно открыла глаза и долго не могла понять, где она и кто её зовет. Она схватила вилы, лежащие рядом, и завопила во всё горло в темноту:

– Убирайся прочь!

Разбуженные свиньи испуганно захрюкали, забегали по загонке, Настасья взвизгнула, торопливо отскочила в сторону.

– Матрёна, тише, это ведь я, Настасья!

Матрёна опустила вилы и выдохнула с облегчением.

– Чего тебе, Настасья? – устало спросила она.

Она снова опустилась на солому и закрыла глаза. Настасья подошла к ней и протянула узелок, пахнущий едой. Матрёна развязала края ткани и, сглотнув голодную слюну, уставилась на две варёные картошины, яйцо и горбушку хлеба.

– Ешь, я на тебя больше смотреть не могу. Отощала ты, как Савраска, конь наш старый. Ему-то помирать со дня на день, а тебе ещё жить да жить!

Матрёна накинулась на еду, съела всё до последней крошки, а потом обняла Настасью.

– Настасьюшка, милая, я так больше не могу! Веришь? Не могу! – в голос заплакала она, растирая слёзы по щекам грязными руками.

Настасья схватила Матрёну за плечи и тихонько встряхнула её.

– Можешь! Ещё как можешь! Ты, Матрёшка, сильная, во сто крат сильнее меня. От твоей силы-то и я будто сильнее стала.

Матрёна вытерла нос и посмотрела в лицо Настасье: глаза девушки странно сверкнули, никогда она такого взгляда у старшей невестки не видела. Внутри неё словно разгорелся огонь.

– Что ты задумала, Настасья? – тихо спросила Матрёна, удивлённо заморгав.

Настасья прищурилась, присела на солому рядом с Матрёной и схватила её за руки. Грудь её при этом взволнованно вздымалась и опускалась.

– А вот что я задумала! Мы старого Кощея вместе с тобою убьём!

– Как это? – выдохнула Матрёна.

– А вот так. Возьмём и убьём!

Настасья обхватила руками свою тонкую шею и сделала вид, что душит себя.

– Чего это ты так передумала? Говорила же, что тебе так удобно – перетерпеть, а взамен получать подарки от свёкра.

Настасья насупилась, а потом погладила Матрёну по растрёпанным волосам.

– Ох, Матрёшка, я на тебя много дней смотрю и понимаю, что завидно мне. Тебя наказывают, бьют, но зато тебе от себя самой не противно. Мне иногда до того муторно становится, что хочется в озере утопиться.

Поросята не ложились. Стояли, просунув розовые круглые пятаки сквозь деревянные перегородки, и будто понимали девичьи разговоры, похрюкивали в знак согласия.

– Вдвоём мы с ним легко справимся, – сказала Матрёна, сурово нахмурив брови, – только ты не сдавайся, Настасья, обещаешь?

– Обещаю! – страстно проговорила Настасья.

На её лице было столько счастья в тот момент, что Матрёна поверила в искренность её намерений.

– Не позволю больше снохачу лапать меня своими вонючими ручищами!

Они ещё около часа сидели