Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

class="p1">Целых четыре года он пролежал в постели. Всё это время женщины неустанно ухаживали за ним. Анна Петровна, переложив все свои обязанности по дому на молодых снох, днями напролёт сидела у постели мужа, преданно глядя в его похожее на восковую маску лицо. Иногда ей казалось, что Яков Афанасьич просыпается: веки его подрагивали, уголки губ кривились в странных гримасах. В эти моменты женщина прижимала руки к груди, чувствуя, как под рёбрами сильно колотится сердце. От радости она даже не могла дышать. Но вскоре лицо мужа принимало прежнее спокойное выражение, и он вновь становился похож на покойника. Анна Петровна горестно вздыхала и принималась плакать.

Настасья тоже частенько заглядывала к больному свёкру, помогала его мыть, ворочать с боку на бок и переодевать в чистую рубаху. Иногда она сидела у его кровати по ночам вместо Анны Петровны.

Матрёна же совсем не заходила в спальню больного. Она всячески избегала просьб Настасьи присмотреть за ним, ссылаясь на работу по хозяйству. А если ей всё-таки приходилось оказаться в душной, жарко натопленной спальне по поручению свекрови, то она даже не смотрела в лицо Кощея – боялась, что её взгляд или присутствие пробудят мужчину ото сна. Каждую ночь она молилась, чтобы Яков Афанасьич не просыпался никогда. Это было её единственное желание.

Вся мужская работа во время болезни главы семейства легла на Тихона, который тут же расправил плечи, повзрослел, возмужал и осмелел. Поначалу ему было сложно, тяжело, но зато теперь никто его не унижал, не одёргивал, никто не смеялся над ним, как раньше. Он учился применять силу, терпению и выносливости, учился где-то быть мудрым и расчётливым, а где-то – строгим и безжалостным. Он учился защищать свой дом и женщин, живущих в нём. Пока Анна Петровна лила слёзы по мужу и чахла, усыхая на глазах, Тихон рос, креп и становился настоящим мужчиной. Матрёна всё время была рядом – где-то подсказывала, где-то помогала, а где-то вытирала краем фартука слёзы молодого хозяина дома.

Время шло, бесследно утекало в туманную даль, словно полноводная река. И вот спустя четыре года, посреди зимы, когда Тихону аккурат исполнилось семнадцать лет, к Якову Афанасьичу вдруг вернулись силы. Произошло это не сразу – впервые он заговорил, когда Матрёна по просьбе Настасьи мела пол в его комнате.

– Матрёна… Матрёна… – раздался вдруг хриплый голос.

Матрёна вздрогнула, выронила метлу из рук и выбежала из комнаты.

«Куда ты, дура? Возьми полотенце, да и придуши его, делов-то!» – мысленно приказала она себе, стоя за дверью и переминаясь с ноги на ногу от волнения.

Но сердце колотилось в груди как бешеное, а руки тряслись. И пока она собиралась с духом, Яков Афанасьич, словно почуяв, что сноха замышляет что-то недоброе, завопил на весь дом.

– Ааааа! Где вы все? Куда запропастились? Матрёна! Настасья!

Матрёна сжала кулаки, покраснела от ярости, но сделать что-либо уже не успела. На шум из кухни тут же прибежали Настасья и Анна Петровна.

– Ах ты, батюшки, Яков Афанасьич, голубчик наш! Очнулся! Радость-то какая! Ой-ой-ой!

Женщина запричитала сквозь слёзы, погладила мужа по голове и лицу, поцеловала страстно его исхудавшие щёки.

– Ой, брысь, не трожь меня! Чего стонешь, жена? Лучше чаю копорского мне налей! Страсть как чаю хочется, сто лет не пивал, – недовольно проговорил Яков Афанасьич, небрежно отмахиваясь от плачущей женщины.

– Чаю? Налью-налью, голубчик мой! – ласково откликнулась Анна Петровна, у которой, кажется, даже слух улучшился от такой великой радости.

Она обернулась к снохам, и тут же лицо её изменилось, а голос стал неприятным и резким:

– Матрёшка! Неси свёкру копорского чаю! Да поскорее, не копошись там долго! А потом беги за Тихоном, скажи, что отец очнулся!

Матрёна выразительно взглянула на Настасью. Та стояла у стены бледная и растерянная.

– Как же так, Матрёна? – жалобно спросила она.

Матрёна пожала плечами и прошла мимо, сжав кулаки от злости. Тёмно-карие глаза её были полны ненависти.

– Даст Бог, не встанет! – пробубнила она.

* * *

К лету Яков Афанасьич стал шевелить руками и ногами и наконец в один из дней поднялся с постели, тяжело дыша.

– Дай, отец, подсоблю тебе!

Тихон подошёл к родителю и положил его слабую руку на своё широкое плечо.

– Когда-то я тебя учил ходить, сын, а теперь вот тебе довелось долг мне отдать и научить ходить меня. Пока я лежал, ты вон как вырос! Плечи твои уж больно вширь раздались. Любо на тебя посмотреть! – с гордостью произнёс Яков Афанасьич.

Постепенно мужчина обрёл свою прежнюю силу, да что там, он будто стал ещё сильнее. Тихон, отвыкший подчиняться отцу, теперь с трудом это делал. Ему, уже привыкшему быть хозяином, стало в тягость выполнять волю отца. Поэтому как-то он сказал, что собирается отделяться от них с матерью. Анна Петровна ахнула, когда Настасья погромче прокричала ей в ухо, что только что сказал Тихон.

– Куда ж ты от нас, сынок? – спросила она расстроенно.

– Недалеко, маманя! На другой край деревни. Пока лето, хочу дом для нас с Матрёной поставить. Поможешь, отец?

Яков Афанасьич промолчал, лицо его стало задумчивым. А потом он поднялся из-за стола, взял с полки бутылку мутной корчмы и плеснул в чашки себе и сыну.

– Садись, сынок, выпьем, побалакаем. Такие дела быстро не решаются.

Яков Афанасьич прогнал всех с кухни, и они уселись с сыном друг против друга. Взгляд отца был пристален и суров. Он смотрел на Тихона и будто силился понять по его лицу, насколько он повзрослел, справится ли он с той свободой, которую от него требует.

– Что же, с жёнкой своей чёрноглазой, получается, уже живёшь, времени зря не теряешь? – спросил Яков Афанасьич, сощурившись.

Глаза его превратились в щёлки, губы презрительно скривились.

Тихон опустил голову и покраснел, точно юнец, – так ему стало стыдно. С Матрёной как муж он ещё не жил, но с отцом говорить об этом ему не хотелось. Неопределённо кивнув, Тихон спросил:

– Так ты мне с домом-то подсобишь, батя? Я тебе потом всё возверну, клянусь. И деньгами, и трудом – всем отработаю!

Яков Афанасьич часто заморгал, а потом положил ладонь на плечо сыну.

– Дом – это хорошо, сынок. Это очень хорошо. Конечно, я во всём тебе подсоблю! Вот только спешишь ты, надо бы повременить пока с домом.

– Это ещё почему же? – спросила Матрёна, вошедшая в это время на кухню, чтобы процедить вечерний надой.

– Тебе разве слово давали? – рявкнул Яков Афанасьич, сурово взглянув на Матрёну.

– Так ведь вы, всё одно, об нас с