Конец света - Ребекка Уэйт

– Да, не понимаю, как у них так получается. Я обычно добавляю много соли и перца и представляю себе, что это копченая рыба.

Он задумчиво взялся за солонку.

– Должно быть, у вас тут часто бывает рыбный пирог, – сказал он, – на море-то.

– Не слишком часто, – сказала Элинор, чтобы его не расстраивать. – Вы до этого тоже преподавали в школе для девочек?

– Для мальчиков, – ответил он.

– Да? В какой?

Рот у него был набит, и он проглотил еду, прежде чем ответить.

– В Вестминстере.

– Ух ты, – сказала Элинор. – Наверное, там все совсем не так, как здесь.

– Пока не знаю, – сказал он и снова так же улыбнулся. – Сообщу через неделю-другую. Хотите воды? – Он взял два стакана, стоявших среди прочих на середине стола, и поставил ей и себе, налил в них воды из графина. – Вы давно здесь работаете?

– Около двадцати лет. – Сознаваться в этом незнакомцу ей не очень понравилось.

– Двадцать лет! – сказал он. – Наверняка знаете здесь все назубок. Сможете объяснить мне, что к чему.

Он почти очарователен, подумала Элинор, но очаровываться не спешила. Отчасти потому, что он явно пытался ей понравиться, и это ставило ее в тупик. И что-то странное было в его манере. Но неразумно же принимать его в штыки после столь короткого знакомства, особенно если учесть, что он, наверное, слегка растерян и думает о том, какое впечатление производит. Элинор и сама не может похвастать особой непринужденностью.

– Тут, конечно, многое изменилось с тех пор, как я пришла, – сказала она.

Впрочем, это была неправда. Подумав, Элинор решила, что школа почти нисколько не изменилась с момента ее появления в начале шестидесятых – да, может, и с момента прихода мисс Гамильтон в тридцатых. Мэтью Лэнгфилд, наверное, предполагал, что окажется в современном, бурлящем учебном заведении, которое воспитывает новых женщин и готовит их к будущей блестящей карьере. Ему еще предстоит узнать, что он попал в своего рода дыру во времени.

– Еще бы, – сказал он. – Хотя я надеюсь, что некоторые старые традиции сохранились. Преемственность – тоже дело хорошее. В Вестминстере, естественно, на традиции все молятся.

Элинор ответила не сразу. Она внезапно с беспокойством осознала, что и сама может считаться одной из старинных школьных традиций. Может быть, она, как и школа, не очень-то изменилась с течением лет. Ей иногда казалось, что она застряла. В следующем году ей исполнится сорок, она прожила больше чем полжизни и так мало сделала.

Она с облегчением увидела, что к ним с подносами приближаются Труди Пирсон и Линда Фокс, хотя вид этой парочки редко вызывал у нее облегчение. Обе преподавали литературу и любили декламировать стихи без предупреждения (особенно Теннисона, которого они боготворили). Труди было под тридцать, и наружностью она обладала неземной – бледная настолько, что кожа казалась почти прозрачной, а волосы, брови и ресницы почти белые. У нее было множество старомодных халатов, которые она живописно расшивала золотой и серебряной нитью и надевала к ужину, несмотря на очевидное неодобрение мисс Кристи (они с Труди по-разному смотрели на то, что можно отнести к вечернему туалету, а что к ночному белью). Линда была немного постарше, очень худая, с большими темными глазами слегка навыкате. Главное, что Элинор знала про Линду, – она родилась прямо в плодном пузыре, с волосами на голове и полным набором зубов. Элинор ее никогда не расспрашивала, но Линда часто рассказывала об этом, особенно за едой.

– Вы знакомы? – спросила Элинор у коллег. – Это Мэтью Лэнгфилд, новый сотрудник нашей кафедры истории. А это, – обратилась она к Мэтью, – Труди Пирсон и Линда Фокс, они преподают английскую словесность.

Линда и Труди явно подобрались, увидев нового коллегу (мужского пола!).

– Мы слышали, что вы доехали до нас, – сказала Труди.

Она выбрала место напротив него, рядом с Элинор, а Линда села рядом с ним, чуть ближе, чем можно было счесть приличным. Усевшись, они выжидающе на него уставились, как будто предполагали, что этот новый экземпляр должен теперь выкинуть что-то примечательное.

– Мэтью раньше преподавал в Вестминстере, – сказала Элинор; она считала, что пялиться недостаточно, надо поддерживать беседу.

– В Вестминстере? – удивилась Труди. – А здесь-то вы тогда как оказались?

– Удар судьбы, – добавила Линда. – Ужас какой.

– Нет-нет, – смущенно проговорил Мэтью Лэнгфилд, – никакой не ужас. Я просто захотел что-то изменить в жизни. В подобной школе может быть скучновато.

– Вам, должно быть, непривычно теперь оказаться среди такого количества женщин, – сказала Линда, придвигаясь к нему еще ближе и не сводя с него печального немигающего взгляда.

– Да еще на краю света, после лондонской бурной жизни! – бодро добавила Элинор в попытке сбить Линду с ее напористой вкрадчивости. – Надеюсь, вы тут не заскучаете. Мы ведь здесь тихо живем.

– Ну вот еще! – обиделась Труди. – Может, некоторые из учительниц постарше и живут тихо, – она пристально глянула на Элинор, – но уж мы-то с Линдой выходные проводим очень весело.

– Вы куда-то ездите на выходные? – спросил Мэтью.

– Да, – ответила Линда. – Если не дежурим. Через раз. Хотя многие, конечно, все равно остаются, читают или проверяют работы.

– А мы непременно куда-нибудь выезжаем, – сказала Труди. – Иначе скукота. В Брайтон или в Истборн, ходим в пабы. Мы стараемся так подстроить, чтобы наши свободные выходные совпадали. Можете присоединиться, мы вас покатаем по округе, покажем, где тут что. У меня есть машина, – добавила она застенчиво. – Машина есть не у всех.

– У Элинор была, – задумчиво сказала Линда. – Маленькая красная MG.

– Но двухместная, – перебила Труди, не желая, чтобы Элинор примазывалась к ее роскошной жизни. – Никого не подбросишь. Да и не ее это была машина, а жениха.

Элинор почувствовала, что краснеет.

– Труди! – прошипела Линда, от чего стало только хуже.

Труди выглядела смущенной.

– А, так вы замуж выходите? – Мэтью улыбнулся. – Поздравляю!

Элинор была так огорошена этим зигзагом в разговоре, что не могла подобрать хоть какой-то ответ, и в результате нарушить молчание пришлось Труди, которая с сокрушенным видом произнесла:

– К сожалению, больше нет.

Трудно сказать, кто больше смутился, Элинор или Мэтью Лэнгфилд.

– Господи, простите. – Он тоже покраснел. Поскольку он, разумеется, понятия не имел, о чем речь – о кончине? об измене? – он оказался в совсем уж неловком положении.

Загладить такую неловкость не представлялось возможным, и Элинор просто сказала:

– Спасибо. – И с некоторым отчаянием, чтобы хоть как-то сдвинуть разговор, добавила: – Теперь же в Вестминстере и девочек принимают в старшие классы, да?

– Да-да, – закивал он, слегка оправившись.

– Наверное, это многое меняет. Это произошло, когда вы уже работали там?

– Нет, – ответил он после, как почудилось Элинор, секундной заминки. – Прямо перед