Аэротаник - Евгений Гузеев

вы, милостивый государь, автор идеи и… Нет, я, право, не совсем понимаю, затрудняюсь определиться. Вы, получается, будете знать все подробности, и вы же будете вести следствие. Но это же… Странно, однако.

– Ну, это пусть вас не волнует, это ведь не ваша забота. Давайте лучше обсудим детали. Настроим вас как следует. Для начала: закройте глаза и припомните, что вам больше всего не нравится в вашей супруге, затем сосредоточьте на этом все внимание, думайте, думайте, представьте это как маленький пузырек и попытайтесь постепенно раздуть его до размеров аэростата. Представьте, что каждый ваш выдох в полость этого воздушного шарика (пока еще шарика) уносит за собой вашу энергию и здоровье. Ненавидьте ее за это и за все прочее. Так переходим к следующему упражнению.

Вечером того же дня в хрущевской квартире Владимира Ильича Левина и даже за ее пределами запахло жареной курицей. Понемногу стал распространяться и запах картошки, жарящейся с луком на постном масле. Ломтики огурцов и помидоров были аккуратно перемешаны, обсыпаны укропом и блестели в красивой прозрачной посудине чешского производства от обилия подсолнечного масла. Были и другие закуски и даже сладкий пирог, еще не остывший. Наденька старалась, как могла. Ждала мужа и, как ни странно, подгадала, когда нужно было начинать затевать стряпню. Все было почти готово в тот самый момент, когда послышалась возня у двери, знакомое тыканье ключа в то место, где приблизительно должна находиться замочная скважина (опять лампочка в подъезде кем-то выкручена), скрип и захлопывание наружной двери. Владимир Ильич, до того момента, пока не почувствовал этого божественного (или писательского – не важно) запаха, всю дорогу настраивал себя на самый решительный лад. Это видно было по его лицу, когда он шагал домой – суровое и каменное выражение. Сжатые, будто налитые свинцом губы изображали презрительную и хладнокровную, как у Дантеса, гримасу. Зрачки были сужены и видели только одну дорогу – путь к цели. Прищур глаз был как у рыси перед прыжком. Сердце стучало ровно, но сильными систолическими ударами. Он решительно настраивал себя на подвиг во имя сохранения этого, выдуманного Писателем мира. Однако здесь в прихожей тот запах, что ударил в ноздри поколебал всю решительность и настрой. Лицо обмякло, губы снова налились кровью, а в рот стала поступать слюна в обильных количествах. Ведь весь день – ни крошки во рту. Володя снял ботинки и надел старые войлочные тапочки, совсем стоптанные, но такие родные и привычные. Молча и обреченно он поплелся на кухню и не глядя жене в глаза уселся за стол.

– Есть будешь? – задала она глупый вопрос.

– Я думаю вам должно быть понятно, что всякому, в том числе и моему организму отнюдь не чужды обычные человеческие инстинкты и различные физиологические ощущения, в том числе и чувство голода. Таковы уж свойства горячей пищи, что при приготовлении в атмосферу выделяются в огромных количествах пары и газы, вызывающие раздражение рецепторов органов обоняния, что в свою очередь влияет на повышенное рефлекторное отделение кислоты в желудочно-кишечном тракте и способствует возникновению чувства голода.

Наденька вздохнула, положила на тарелку мужа приличную порцию и немного себе. Увидев на столе минеральную воду Володя вдруг вздрогнул, воспроизвел в памяти баню и разговор с Виктором Тимофеевичем, а также сегодняшнюю роковую беседу. Вспомнил свою недавнюю решительность и испугался. Занесенная над тарелкой рука с железной вилкой вдруг остановилась и зависла в воздухе, как вертолет или НЛО. Взглянул на жену и ему вдруг показалось, что супруга его весьма и весьма привлекательна. Этих любящих и грустных глаз ее он давно уже не замечал. Собственно, мало она чем изменилась с тех далеких пор, когда он впервые с ней встретился и что-то почувствовал.

– Вот что… Э-э-э… Мне необходимо… В общем, есть ли у нас что-нибудь спиртосодержащее?

Надя сделала испуганное лицо, молча и беспрекословно встала на стул и полезла доставать из верхнего кухонного шкафа спрятанную там бутылку, оставшуюся с тех времен, когда Володю еще не донимали мудрые мысли. Край юбки ее при этом приподнялся рискованно высоко и вид всего этого отбил у Владимира Ильича давешний аппетит, подменив другими ощущениями. Как назло, все происходило иначе, чем совсем недавно он себе представлял. Куда девался холодный рассчет и решительность? Что-то мягкое и теплое снова стало просыпаться в груди у Владимира Ильича. Хотелось покоя душе. Молитв хотелось – Богу, а не Писателю. В этот вечер не было перегибов. Водки было мало, но в сочетании с такой замечательной закуской она вернула Владимира Ильича в состояние некого счастливого равновесия, которое хотелось удержать и не отпускать. Почему-то не было потребности, как бывало раньше, продолжать пить, требовать еще, отправлять жену за новой бутылкой. И руки не поднимались сделать что-то физическое, непотребное. Наоборот они ласкали и становились все мягче и мягче. Так по крайней мере в эту ночь казалось Наденьке. Она была счастлива от своего недоумения и бессилия объяснить что либо. Володя даже шутку непотребную себе позволил и среди ночи предложил еще и еще раз спеть тихонечко, чтобы соседям не помешать, «Вихри враждебные».

Но утро отрезвляет. Владимир Ильич проснулся рано, хотя на работу не надо было идти. Он тихонечко поднялся, собрал кое-что из одежды и пошел на кухню одеваться, чтобы не потревожить счастливый сон Нади. «Убить или не убить, вот в чем вопрос», – удрученно думал он, сидя в позе Гамлета на кухонной табуретке и рассматривая неубранные останки вчерашнего пиршества – расчлененный труп курицы и все остальное, что в порыве чувств не было ни малейшей возможности успеть запихать в холодильник. Но то было вчера. Через несколько минут он вышел на улицу, захватив с собой мобильный телефон – устаревшую модель корейского производства. Надо было переговорить с Виктором Тимофеевичем.

Надя проснулась от стука двери и ринулась было в прихожую, набросив на себя одеяло, но тут вдруг раздался звонок домашнего телефона. Кто-то звонил по просьбе Наденькиной матери. Мать жила одна за городом и давно уже жаловалась на сердце. Особенно с тех пор, когда муж, Дмитрий Алексеевич, оставил ее и променял на более молодую сожительницу, уехал к ней в некий экзотический город, кажется Тамбов. Однако как-то очень уж скоропостижно он там и скончался в возрасте 62-лет, возможно от переоценивания своих физических (скорее физиологических) возможностей. Звонивший – видимо сосед – сообщил Наде, что мать минувшей ночью увезли на скорой. Сердце Наденьки в панике забилось, застучало, и она, бросив все, понеслась в больницу разыскивать свою маму. Успела черкнуть два