Аэротаник - Евгений Гузеев

Если вы не против, то все там же, на скамеечке под седой сиренью. Да-с, скоро она отцветет. Далекая молодость в сотах, седая сирень расцвела! Потерпите, миленький, до завтра. Топорик только наточите заранее как следует. Или ножичек. Ах да, конечно, конечно, есть и другие не менее симпатичные способы спасения мира Писателя нашего – это уж на ваше усмотрение. Так что завтра после работы мы с вами встретимся и обсудим последние детали… И не забудьте, все там же – непременно под сиренью. Да, Владимир Ильич, может быть все же лучше топорик?

Наденька взяла отгул и собралась поехать навестить мать. Она вышла из дома и пошла по незастроенному участку к ближайшей трамвайной остановке. На пути попался сиреневый куст, который не мог не остановить ее своими благоухающими гроздьями лиловых цветов. Надя остановилась и незаметно отломала несколько маленьких веточек для мамы. Мать ее вовсю занималась своим участком, копалась в земле и как будто забыла про больницу, где она совсем недавно собиралась умирать. Она не то, чтобы жалела о том, что рассказала правду дочери, но была просто не совсем уверена в правильности своего решения. Можно было и оставить все, как есть. Но… Виктория Тимофеевна не могла смириться с тем, что все эти последние несколько лет носила статус жертвы измены мужа, хотя и покойного ныне. Обида и боль, конечно, притупились, но не пропали вовсе. Гордость взяла свое. Теперь, раскрыв секрет, Виктория Тимофеевна, получалось, отомстила за нанесенное оскорбление этим своим признанием, что первая завела роман на стороне еще в самом начале замужества, правда задолго до измены супруга – можно сказать, на всякий случай, загодя или впрок. Видимо и сейчас, и тогда, в самом начале своей семейной жизни, к своему настоящему замужеству Виктория Тимофеевна не слишком серьезно относилась и, если бы не катастрофические последствия – «потусторонняя» беременность, то роман продолжался бы неизвестно сколько долго. Но испугавшись, она оборвала все контакты с тем самым молодым человеком Костей – тайным отцом ребенка. Обманутый муж так ничего и не понял. Грешил на брак индийской резиновой продукции. Хотя в те годы и это был большой дефицит. Так где он теперь, тот Костя, жив ли? Теперь, освободив свою душу от тайн и секретов, Виктория Тимофеевна все чаще и чаще стала отдаваться воспоминаниям и пыталась возродить в памяти красивого молодого человека – Константина. О любви ей тоже, как и ее ровеснику Виктору Тимофеевичу и, видимо, многим другим пожилым людям, всегда в начале лета напоминал запах сирени, наполнявший все вокруг. Вот и дочь принесла ветку. Надо же… Боится за мать. Но сердце – ничего, перебоев и болей уже нет. Даже легче стало, появилась уверенность в глазах и какой-то новый оттенок на красивом и дерзком, не смотря на годы, лице. Только иногда ощущается легкое нытье в области груди, но это от сладких воспоминаний и все того же запаха сирени.

Владимир Ильич весь этот трудовой день оставался задумчивым и рассеянным, выполняя свои обязанности вяло и как-то автоматически. К счастью, профессия его была грузчик, а не хирург или работник атомной электростанции. После работы, предварительно купив в киоске свежую газету, он зашел в хозяйственный магазин, чтобы приобрести небольших размеров топорик. Все топоры были на одно лицо, но Владимир Ильич долго выбирал самый лучший и, наконец, нашел по каким-то, только ему понятным, признакам, то, что нужно. Покупку свою он аккуратно завернул в газету, скрыв таким образом содержимое. К тому моменту, когда он, наконец, прибыл домой, Наденька уже успела вернуться домой и дымила на кухне. Владимир Ильич быстренько спрятал сверток в прихожей, сунув его за тумбочку с обувью. Съев с удовольствием две котлетки с гречневой кашей и выпив чашку крепкого чаю, он покинул кухню и устроился на стареньком потертом кресле, чтобы обдумать план спасения Писателева мира. Через несколько минут Владимир Ильич понял, что просто шмякнуть по голове Надежду Дмитриевну (или фактически Константиновну, каковой она оказалась), и сдаться властям – это слишком примитивно. Должна быть тонкая игра. Необходимо учитывать массу обстоятельств, чтобы запутать следствие. Иначе расследование без этого не было бы насыщенным и интересным, лишенное лабиринтов, зигзагов и загадок. Само преступление необходимо было загримировать под несчастный случай или при помощи сфабрикованного алиби сбить с толку следователя и направить по ложному руслу. Может быть он с топориком слишком поторопился? Не придумать ли что-либо иное – более изящное и утонченное? Приступ болезни, отравление грибами, которых правда еще не было в лесу, или якобы самоубийство? Завести в лес и сослаться на неуловимого маньяка? Однако Владимир Ильич, если и начитался кой-каких старых книг, то вряд ли это были детективы, и поэтому, как ни вспоминал он тексты неких прочитанных скрижалей, он так и не смог остановиться на каком-либо варианте убийства. А свой личный опыт преступления законности у него был слишком мелок, примитивен или груб, тем более лишен какой-либо ориентации на некую идею или философию.

Наденька то осторожно появлялась в комнате, стараясь походить на тень, то вдруг исчезала снова, материализуясь на кухне. Чувствуя за собой вину, хотя на само деле – будучи без вины виноватой, она старалась вести себя тихо, как мышь, двигалась бесшумно и не пыталась заводить каких-либо разговоров, хотя могла бы, например, поделиться с супругом своей поездкой за город к матери. Она и в постель юркнула только после того, как муж показался ей спящим. Но Владимир Ильич и не собирался засыпать, просто лежал с закрытыми глазами и продолжал обдумывать предстоящее преступление черты закона, являющееся одновременно и злом, и благом для всех обитателей этого странного мира, созданного Писателем по образу и подобию божьего мира – о чем Володя постоянно напоминал сам себе.

Наконец его осенило: побелка потолка! Вон оно пятно – зияет в полутемной зашторенной комнате совсем, как черная дыра. Ведь давно уже приготовлены краска, кисти. В прихожей в углу стремянка стоит. А у Наденьки сегодня как раз отгул, и она остается дома. Как же все замечательно можно организовать: достаточно аккуратно шмякнуть обушком топорика спящую Надежду Константиновну, например, таким же манером, как это в черно-белом Володином сне сделал знаменитый супруг той другой Надежды – дочери другого Константина. А дальше – просто: труп, переодетый в старую поношенную (рабочую) одежду, пятна свежей краски на потолке, на стремянке, на руках и одежде потерпевшей, подходящая поза – якобы после падения и удара, допустим, о твердый угол стола. Все это нужно сделать под